– Спасибо за оказанное доверие, - поблагодарил я их и поспешил туда, куда мне было надо.
Куда же?
В театр.
М., шатаясь, шел к пропасти сцены, хватая ртом бесплодный воздух, держал руку на груди - помогал воспламененному сердцу:
– Что? Что ты сказал, Сигизмунд?
– Прости меня!
– Дирижер трубно сморкался в платок.
– Они сказали... сказали, что всех моих. Якова... Марка... Мануила... Ясю... Адусю... Яниночку... Еву...
– Ого, - сказал М., - ты славно поработал, дружище. Они будут убивать, а мы будем рожать.
– Ты простил меня?
– А ты знаешь, - мастер спокоен, - ты правильно сделал. И я тебя прощаю.
– Обнимает за плечи дирижера.
– Пусть твои дети будут... Дай Бог им сто лет жизни! Какая разница, Сигизмунд, кто? Какая разница. Такие времена, друг мой!..
– Ты?.. Ты по правде меня прощаешь?
–
Я тебя обожаю, чертушка!.. Ну-ка, пройдем!.. Раз-два! Раз-два!.. Выше ножку, господа! Опля! Молодцом!..
И они, два смертника, танцуют в омертвелой тишине, лишь скрипят доски.
– Они хотят, чтобы мы ненавидели друг друга? А мы будем любить друг друга! Только любовь нас спасет! Веселее, Сигизмунд! Жизнь продолжается. Задирай ножку, не ленись! Оп! Оп! Пусть будут счастливы... Яков!.. Марк!.. Мануил!.. Яся!.. Господи, кто там у тебя еще?..
– Адуся... у меня... Яниночка... Ева...
– Пусть все они будут счастливы! Оп! Оп! Оп!.. Мы тоже еще будем счастливы!
– Счастливы?
– Ты мне не веришь?.. А ты верь!.. Оп! Выше ножку!.. Хотя что это тебе, милый мой, напоминает?.. Что, Сигизмунд?
– Что?
– Не напоминает ли это тебе, золотой мой, пир?
– Пир?
– Ага. Пир. Пир во время чумы!
И они танцуют, танцуют в обморочной тишине - и скрипят лишь доски. А за их спинами, в глубине, на огромном полотнище... И поднятая в приветствии рука - как карающий меч: "Диктатура есть железная власть, революционно-смелая и быстрая, беспощадная в подавлении..."
– Встать! Суд идет!
И все поднялись. И стоя выслушали приговор по делу Кулешова, убийцы; приговор был справедлив и встречен почти единодушным одобрением.
Потом подсудимому предоставили последнее слово:
– Последнее слово.
– Я, - сказал он, - я... я... я... Не надо так. Вы что? Они же ребеночка спалили. И я не мог по-другому. Я жить хочу, как и вы. Жить хочу. Можно я еще поживу?
– Лицо подсудимого было увлажнено потом, как дождем.
Далекий погребальный звон колокола. Движение теней; потом оглушительный звук выстрелов. И снова тишина - только печальный колокольный перезвон и марионеточные движения теней.
М.
–
один в мире. Он один и на сцене, лежит ничком.






