– Эй ты, черт плешатый!
– донеслось до него пьяное слово.
– Ну и проваливай к дьяволу...
Сразу в двух местах кто-то охально и зло засвистал, кто-то заулюлюкал и крепко, сплеча, выругался.
– Леший с ним!..
– По его бороде, давно ему быть в воде...
– Ту-у-да ему и дорога...
– И снова резкий свист и ругань.
– Богомо-ол!!
Все вмиг всколыхнулось в Устине: померкло вдруг небо, померк свет в глазах, застыла в жилах кровь. Он обхватил руками свою лысую голову и, как пристукнутый деревом, замер.
XXXII
К седому вечеру, когда зажглись в Кедровке огни, обложило все небо тучами. Со всех сторон выплывали из-за
тайги тучи, тяжело, грозно надвигаясь на деревню. Сразу затихла деревня. Сжались все, примолкли, жутко сделалось. Говорили в избах вполголоса, заглядывали сквозь окна на улицу, прислушиваясь к все нараставшему говору тайги, и многим казалось, что кто-то хочет отомстить им за смерть Лехмана. Ежели он праведен есть человек - бог за него не помилует; ежели грешен - быть худу: накличет беду, напустит темень, зальет дождем, попалит грозой. Недаром старухи слышат в говоре тайги то стоны проклятого колдуна-бродяги, то его ругань, угрозу. Колдун, колдун - это верно. Чу, как трещит тайга. Господи, спаси... Гляди, как темно вдруг стало...
К седому вечеру, лишь зажглись в Кедровке огни, старый Устин вместе с заимочником Науменко подошли впотьмах, с малым фонариком самодельным, к валявшемуся под сосной Лехману.
– Вот он он, - сказал Науменко и поднес фонарь к лицу мертвеца.
Лехман, полузакрыв глаза, безмолвно лежал, а по его щекам и лохматой бородище суетливо бегали муравьи.
Устин и Науменко долго крестились, опустившись на колени.
– Я к тебе завтра утречком приду, Устин... И товарища с собой захвачу, - сказал Науменко.
– Мы тут, значит, его, батюшку, тово... значит, домовину выдолбим, и все такое... И в землю спустим... Да... Голос его дрожал.
Тайга шумела вершинами, вверху вольный ветер разгуливал,
трепал шелковые хвои, на что-то злясь.
– Вы мне тут, робятки, какой-нибудь омшаник срубили бы...
– Чего?
– оправившись, громко спросил Науменко.
– Омшаник, мол, омшаник... Так, на манер земляночки, - напрягая голос, просил Устин.
– Ну-к чо... Ладно.
– У меня усердие есть пожить возле могилки-то...
– А?.. Кричи громчей!.. Ишь тайга-то гудет...
– Я, мол, вроде обещанья положил...
– Так-так...
– Пожить да помолиться за упокой...
– Ну, ну... Дело доброе...
Науменко костер стал налаживать, шалаш из пихтовых веток сделал.
– Ну, прощай, Устин... Побегу я... Ух ты, как гудет!.. Страсть...
И издали, из темноты, крикнул:
– Ты не боишься?.. Один-то?!
– Пошто?
– прокричал в ответ Устин.
– Нас двое...
– и скользнул жалеющим взглядом по скрюченным пальцам Лехмана.
Жутко в деревне, темно, к ночи близится. Небо в черных тучах. Уже не видать,
где тайга, где небо. Вдали громыхнуло и глухо раскатилось.






