Она встала, подошла к ящику в углу часовни и достала из него свечу. Зажгла ее и поставила рядом с другими.
ЛИССАБОН
Мигель оглядел себя в зеркале. Полуночно-синий шелковый плащ был расшит золотой тесьмой.
– Что-то это мне напоминает, – сказал он Эмилио.
– Оно и понятно. Ты надевал его три года назад. Но я велел отчистить с него кровь.
Глаза у Эмилио весело сверкали.
Что касается самого Мигеля, то ему казалось, что прошедших трех лет словно и не бывало. Все будто случилось вчера. И вот опять с ним в грим-уборной его лучший друг – точь-в-точь, как тогда – в день, завершившийся катастрофой. Он огладил плащ, вспоминая о том дне, повлекшем за собой столь серьезные перемены во всей его жизни.
– Эмилио, этот плащ послужит мне талисманом.
Он последний раз посмотрелся в зеркало. Отражение свидетельствовало: вид у него потрясающе самоуверенный. Ему хотелось бы и в
самом деле чувствовать такую же самоуверенность, на мысль о которой наводил его внешний облик.
Он боялся, что Патриция так и не появится, но она прилетела и теперь здесь, в толпе, дожидающейся его выступления. Ему так отчаянно хотелось произвести на нее впечатление, показать все самое привлекательное, чем знаменит бой быков. И он надеялся соответствовать собственным чаяниям.
– Ваш конь подан, сеньор Кардига, – сказал грум, появляясь из прохода, ведущего на арену.
Мигель подошел к Ультимато, грива которого была переплетена темно-синей лентой под цвет плаща матадора. Грум хотел помочь ему сесть на коня, но Мигель, обойдясь без посторонней помощи, легко вскочил в седло.
Эмилио подал ему треугольную шляпу с плюмажем, Мигель нахлобучил ее на голову и подмигнул другу. Еще пара мгновений – и он отыщет в толпе тревожно устремленный к нему взгляд Патриции.
– Куда ты ее посадил? – спросил он у Эмилио.
– Разумеется, в ложу для особо важных персон. Впервые присутствуя на корриде, она, естественно, должна восседать на самом лучшем месте.
– Как она выглядит?
– Так же прекрасна, как всегда.
Конь начал нервно перебирать ногами на кирпичном полу.
– Терпение, Ультимато! – Мигель потрепал его по загривку. – Осталось уже совсем немного.
И
он послал коня навстречу ярким снопам света, озаряющим проем в массивных воротах, ведущих на арену.
Трубы затрубили, и ворота раскрылись. Теперь Мигелю стало видно, что амфитеатр полон до самых верхних рядов, люди сидели даже на ограде, а дети стояли в проеме мавританских арок. Он почувствовал нервную дрожь коня, когда они медленным шагом выступили на арену навстречу восторженным возгласам: «Мигелино! Мигелино!»
Конь и наездник, казалось, не обращая никакого внимания на восторженную толпу, не меняя ни темпа, ни аллюра, проследовали на самую середину арены.






