Следом за блузкой мамаша одним могучим рывком разодрала юбку Людмилы Сергеевны по шву сверху до низу.
– Класс! – хохоча, выкрикнул Толик. – Давай заголяй ее дальше.
– Тащите сгущенку, живо! – закричала мамаша.
Кто-то приволок из кабинета Плацекиной громадную бело-голубую банку. Банка уже была открыта, но полна не до краев.
– Видите, что она нам подсовывала! – исступленно заорала мамаша. – Хотя бы целую дала. Так ведь нет. Жрала уже. Да, видать, не понравилось. Возьми
Боже, что мне не гоже. Ну-ка, Толька, сорви с нее последние тряпки!
Картошкин охотно исполнил требуемое. Бело-розовые телеса, словно огромная груда ветчины, вздрагивали на полу.
– Ишь, севрюга, – хмыкнула мамаша. – Поднимите-ка ее ребятки, поставьте на толстенькие ножки… Ну вот, дамка-хозяйка, распоряжайся. Ждем указаний. А? Не желаешь?! Сбила я с тебя кураж. Без одежки-то гонор пропал. Вот и славненько. Ну-ка, дайте сгущенку. Ты слышала ли, что, когда на царство возводят, помазание делают? Вот я тебя сей минут и помажу. – И мамаша вылила на голову Плацекиной сгущенку. – Вот теперь полный порядок. Окрестила я тебя за милую душу.
Вид немолодой, обнаженной женщины, по голове и плечам которой, склеивая пряди крашенных в желтый цвет волос, стекали липкие струйки густой, сладкой жидкости, вызвал у присутствующих приступ гомерического хохота. Смеялись все, даже робкий старичок, чей дом был снесен наводнением. Одна Плацекина с закрытыми глазами топталась на месте, делая руками странные движения, словно одергивая на себе несуществующие одежды. После полностью проигранной битвы она как будто находилась в ступоре, только время от времени что-то мычала.
– Волоките, ребята, ее на улицу, – скомандовала мамаша. – Пускай все посмотрят, какая зараза над нами царствовала. Да ручки-то белые свяжите, а то как бы не утекла.
И толпа хлынула из здания. По дороге им попался старый казак дядя Коля Горожанкин, в последнее время прославившийся публичными порками. Ему наскоро надавали по шее, тоже раздели догола, обмазали принесенным из гаража солидолом, а потом впрягли в тачку, на которую была посажена Плацекина. Хохочущая процессия, возглавляемая мамашей, потекла по улицам Верхнеоральска.
– Страшен русский бунт, бессмысленный и беспощадный, – изрек идущий рядом с мамашей Толик Картошкин.
– Ничего, – ответствовала та. – Русские долго запрягают, зато быстро ездят. Нужно же когда-то наводить
порядок.
Так, обмениваясь на ходу пословицами и изречениями, они медленно шли по улицам, на которых ночное наводнение оставило кучи мусора и множество луж, быстро высыхавших под лучами июльского солнца.
Даша очнулась от сна, больше похожего на забытье, уже после того, как события в здании администрации закончились.






