Кто мог предполагать, что нам встретится такой фанатик…
Я лишил его всего: и моделятора, и любимой женщины, и, похоже, главной цели в его жизни. И он до сих пор не убил меня и даже не возненавидел. Он говорил со мной с терпеливым презрением, как с надоедливым ребенком, который не ведает, что творит.
— Хорошо, — сказал я, — вина моя. Не отказываюсь. Я виноват, мне и исправлять. Раз ты ничем не можешь помочь, выйди и не мешай.
— Что ты собираешься делать? — спросил он настороженно.
— Воскрешать, — заявил я мрачно, и, видя, что он смотрит на меня как на душевнобольного, добавил усмехнувшись, — не бойся, хуже ей уже не будет.
Проходя мимо, он остановился, глядя мне прямо в глаза, пронзительно и недоверчиво.
— Кто ты?
— Во всяком случае, я тебе не враг, — сказал я.
42
Я сидел
на краешке узкого дивана и держал Астафею за руки. Я сделал всё, что мог, и теперь оставалось только ждать. Я думал, я вспоминал, я молился. И как-то уж слишком спокойно отнесся к появившейся в углу прозрачной женской фигуре в покрывале. Наверно, я ждал ее.
— Зачем пришла? Я всё сделал, как ты просила, чего тебе еще?
— Как ты смеешь оживлять? — холодно спросила она, — что с того, что ты уничтожил моделятор эрхов, если продолжаешь своей волей вмешиваться в ход событий?
— Раз я это могу, значит, это допустимо, — сказал я уверенно.
— Не здесь! — повысила голос Смерть, — не в плотном мире! Он слишком неповоротлив и несовершенен! Ты — эрх, вот и ступай к эрхам, там всё возможно.
— Тогда зачем я здесь?
— Спроси своих эрхов.
— Разве не затем, чтобы уменьшить долю страдания в этом мире и заткнуть твой ненасытный рот?
— У тебя мания величия, Кристиан Дерта. Ты не Бог. И если ты еще раз позволишь себе таким образом вмешаться в плотный поток времени, я не ручаюсь за последствия.
— Значит, убивать можно, а воскрешать нельзя? — спросил я презрительно, вспомнив, сколько раз вмешивался в ход событий Эрих Четвертый.
— Воскрешение — антиэнтропийный процесс, который требует
локального временного сдвига… — заговорила она, но я понял, что всё это уже знаю, и перебил ее.
— Ты ни о чем со мной не договоришься, пока не вернешь Астафею.
— Я здесь не за этим — сказала она глухо, — а за тем, чтобы предупредить тебя. Ты становишься слишком опасен.
Смерть исчезла. В комнате было светло от яркого солнца. Я подошел к окну и раскрыл его, отдирая утепляющие прокладки. Небо было ясное и высокое. На улице стояла июльская жара, снег таял на глазах, превращаясь в ручьи, лужи и серые кучки грязи. Удивленно переговаривались соседки, восторженно носились раздетые до рубашек дети, грелись на солнышке ленивые собаки и кошки.
— Слишком много перемен для Лесовии в один день, — подумал я, — новый король и лето в начале весны.






