Эска привыкла быть женой победителя, она не стеснялась знатных дам, которых раньше и в глаза-то не видела, быстро усвоила все приемы и манеры и даже ввела свою моду при дворе. Пока я воевал, она управляла страной так же смело и уверенно, как своей харчевней.
— Ты один? — удивилась она, — странно…
— У проигравших друзей всегда меньше, — усмехнулся я.
— Не понимаю, как ты мог! — начала, было, она, но я требовательно сжал ее плечи.
— Не надо об этом.
— Извини… — она села на кровать, сминая широкие бирюзовые юбки, вышитые жемчугом, — я ведь не затем приехала, чтобы тебя упрекать. Просто хочу понять, что с тобой творится.
— Да ничего особенного. Воюю.
— И когда кончится твоя война? — вздохнула Эска обреченно, — ты же не хотел убивать, ты ненавидел смерть! Почему ты всё время воюешь?
— Потому что так надо, — ответил я ей, — я один знаю, как надо, только мне никто не верит. Всем кажется, что я делаю что-то не то… может, они и правы, если живут сегодняшним днем.
— Я тоже живу сегодняшним днем. У меня одна жизнь, и я хочу быть счастливой в этой жизни.
— Я тоже, — сказал я уверенно, — я тоже хочу, чтобы ты была счастливой.
— Знаю, — усмехнулась она, — ты сделал всё, что в твоих силах: ты спас меня от смерти и вытащил из пучины безумия, ты чуть ли не каждый день шлешь гонцов в Трир справиться о моем здоровье, ты самый заботливый муж на свете. И у меня есть всё… кроме тебя.
— Эска!
— Опомнись, Кристиан, —
грустно улыбнулась она, сжимая мои руки в своих, — разве это жизнь? Разве этого мы хотели? Думаешь, мне нужна эта роскошь: балы, званые обеды и конные прогулки с герцогиней Алонской? Я умираю с тоски в твоем дворце, пока тебя носит по всей стране, как будто ты нарочно от меня убегаешь…
— Я не свободен, Эска, я погряз в каком-то своем долге. Но я же люблю тебя! Я не смогу вынести ни одной твоей слезы! И ты это прекрасно знаешь. Что мне сделать, чтобы ты была счастлива, что?
— Это выше твоих сил, — усмехнулась она, — хоть ты и король Лесовии.
Я целовал ее, путаясь в драгоценностях, сминая ее прическу и осторожно укладывая ее на кровать, у меня не было к ней похожей на затмение страсти. С той поры как я увидел ее безумной в сгоревшем Тиноле, я боялся на нее дышать. Я смертельно боялся ее испугать и тем более обидеть.
— Ну, скажи, чего ты хочешь?
Я был осторожен с ней как кошка со своим котенком, но мне показалось, что я все-таки причинил ей боль, так изменилось вдруг ее лицо.
— Тебя, — сказала она обреченно, — тебя! — почти выкрикнула она, срывая с себя цепочку гранатовых бус, — тебя!
Что-то зашумело в голове, наверное, кровь. Никогда моя нежность к ней не перерастала в страсть, и никогда я не видел у нее таких отчаянных и влекущих
глаз.
— Тебя, — повторила она уже шепотом.






