Постоянно попадались грибные боги. Все те же знакомые мотивы: квадратные рожи, выпуклые каменные узоры — там, где они сохранились. Некоторые изваяния угадывались с трудом, эти совсем разрушились. Наверное, когда-то они были вытесаны из стоящих здесь же местных камней. Потом стали попадаться скульптуры как будто из расплавленного песка.
"Тема ни для одной диссертации. Как я назову такой материал? Искусственный обсидиан, наверное. Если до этого у самого мозги не расплавятся".
И заброшенные летающие тарелки встречались все чаще. Разбитые, расколотые, разрушенные. Какие-то больше, какие-то меньше, полузасыпанные песком, если это, действительно, был песок.
Сейчас ближайшая, зияющая черной квадратной дырой открытой двери, была совсем похожа на скалу с пещерой. Они теперь так и шли — от одного заброшенного корабля к другому, отдыхая внутри них и там же ночуя. Возле тарелки с дверью-пещерой все почему-то остановились. Подошедший
Платон увидел, что перед ними лежит полузасыпанное тело в нелепом старинном скафандре. Обшивка на нем превратилась в лохмотья, давно потеряла вообще любой цвет и была пропитана толстым слоем пыли. Скафандр покоробился, будто смятая бумага. За допотопным полупрозрачным стеклом шлема угадывалось черное мумифицированное лицо.
— Коллеги наши, — тускло, устало сказал Ахилл. — Там, внутри, еще один есть. Тоже, наверное, за сокровищами шли.
***
В начале следующего дня пути повезло найти полуживую, кое-как действующую и герметичную тарелку. С трудом они запустили установку, накачавшую кислород. Никаких замороженных лягушек и морских свинок здесь не оказалось.
Они сидели вокруг маленькой плазменной горелки. Только ее пламя освещало все вокруг. Лица охотников за сокровищами, синие в этом мертвом свете, выглядывающие из темноты пучеглазые клыкастые рожи — барельефы на стенах. От этих стен шел неземной нечеловеческий холод. Все грызли комья грубого бурого шоколада, изготовленного Титанычем.
— Может, потом отсюда и запчасти для "Обсидиановой бабочки", для моей "Цпапалотль" снимем, — заговорил Кукулькан. — А "Обсидиановую бабочку" II не тронем, ее жалко. Приютила она нас в трудную минуту.
— Накормила, обогрела… — задумчиво произнес кто-то.
Горелка тихо ревела, стремительно сжигая драгоценный кислород. Титаныч снял густо истекающую паром в этом холоде кастрюлю. По его настоянию все до сих пор несли на себе даже серебряную и фарфоровую посуду, весь походный фамильный
кентовский сервиз.
Суп в этой кастрюле был сварен из всего, что осталось. Сюда пошли все остатки крупы, собранные по пакетам, коробкам и мешкам. Пшено, рис, гречка, перловка и саго. Крупинки в супе можно было бы сосчитать поштучно.
— Питаться акридами, — задумчиво произнес Титаныч.






