Где-то ворчали механизмы этой старой тарелки. Оживший корабль, вспомнив былое, теперь заботился о них: согревал, кормил и поил, давал возможность дышать
и жить. Их теперь железный дом. Можно было просто спать, хотя бы сейчас забыв обо всем. Словно за этой стеной нет ледяной безвоздушной пустыни, и рано или поздно не надо будет выходить туда.
"Нужно как-то эту тарелку назвать. "Обсидиановая бабочка" II назову", — успел подумать он.
Где-то так далеко, что уже почти не по-настоящему, существовала его родовая квартира. Жилье. Человеческая раковина. Сейчас там август. Петербургская жара, сырая по углам, по подворотням. На кухне оставленная в мойке грязная посуда — неизвестно, как там за всем следит новый робот. Его, Платона, нет. Давно. Знойно, по-летнему гудит муха, летает, стукаясь о стены. На столе рюмка с коньяком, его он забыл допить. В коньяк набились фруктовые мушки, целая радужная пленка из мушек. Рядом недочитанная книга. Р. Кинжалов. "Тонанцин и Мадонна де Гуадалупе". С Дениской, конечно, все хорошо. Этот, наверняка, уже забыл меня своим маленьким хомячьим умишком.
— Йыньлис ыт, — совсем неожиданно прозвучало в темноте. Оказывается, Диана не спала.
— Я сильный? — Он проснулся от удивления.
— Без тебя было бы хуже, тяжелее, — продолжал звучать голос Дианы, с необычной для нее серьезностью, — а так я знала, что ты рядом, взрослый и сильный. Теперь для меня ты примером будешь. Всегда.
— Какой я пример, — пробормотал он, — разве что, отрицательный.
***
В "Бабочке" II уже появлялся некий уют. Созданный из каких-то обломков, мусора, найденного здесь. Тюфяки из мешков. Что-то мастерили из разобранного,
показавшегося ненужным оборудования. Например, кровать из стеллажей для аппаратуры.
— Все, рассыпался подшипник, — сокрушенно сказал Титаныч, держащий в руках свою отвинченную ногу. — Теперь таких не делают. Лет пятьдесят, как минимум, таких не выпускают. А уж сколько лет самой этой старомодной ноге… Сколько лет ее эксплуатировали. Смотрите, как спрессовался, будто спекся, металл за это время. Здесь выбивать надо. Принеси-ка мне инструмент, сынок. — Титаныч посмотрел на Ахилла. Тот, как обычно сейчас, сидел у стены с закрытыми глазами. — Молоток нужен.
— Я принесу, — отозвался Платон. — Вот, возьми.
Платон, вспомнив специальность археолога, делал здесь каменные ножи, топоры и прочую подобную утварь:
— Вообще-то, он топор называется. Когда-то давно назывался.
— А вот еще, — Кукулькан поставил перед Титанычем большую металлическую банку с чем-то желтым. — Сохранилось. Смазка богов, специально для Марса. Тут так написано, на нашем, на древнем языке. Даже я эти иероглифы два дня разбирал.
— Из собачьего жира, небось. — Титаныч с недоверием заглядывал в банку. Ну, давай хоть смазку богов, здесь выбирать не приходится.






