"
Оказалось, на
развалинах дома Аркадия сгнили рамы, к которым он давно присматривался. Уже давно он пытался заставить себя отремонтировать свой чулан, и вот, оказалось, ремонтировать ничего не нужно. Отпала необходимость. Теперь не нужно оглядываться в поисках бросовых досок, откуда-то торчащих гвоздей, и эти две доски, хорошие крепкие, накрепко сколоченные вместе здоровенными гвоздями, — там же на пепелище, — тоже можно оставить в покое. Мамонт уже несколько лет пытался оторвать их друг от друга.
"Если и были у меня какие-то дела на этом свете, то сейчас кончились."
Наступило неожиданное облегчение. Какой легкой и правильной сразу стала мысль о самоубийстве.
"Гиперобломовщина. Все онемело внутри. Никогда не думал, что причиной самоубийства может быть лень. Зато могу гордиться, ухожу с гордо поднятой головой."
Смерть в море решала и проблему его похорон. Он уже не был обречен гнить в лесу, где на его труп кто-то обязательно с отвращением наткнется. Это было захоронение приличное с морской точки зрения и будто включало его в число моряков. Раньше не приходило в голову, что его будет интересовать участь собственного трупа.
Это была широкая деревенская улица, дома из потемневших бревен, большие древние деревья. Лето. Оказывается, по улице ехал маленький черный автомобиль, в нем- странно одетые женщины, трое. Из одежды на них — только белые плотные, будто чем-то набитые, трусы, как у балерин. Женщины сидят (восседают?) с гордой грацией. Автомобиль петляет по улицам, сворачивают куда-то. Здесь никого. Тихо и совершенно безлюдно. Оказывается, он узнает эту деревню — это деревня, где он жил, но странно изменившаяся. Догадывается, что это произошло за какое-то долгое время, за сто лет, ощущает, что сейчас в другой жизни, в будущем. Потом понимает, что спит, что все это — во сне. В этом сне можно жить: наблюдать, запоминать, наверное, идти
куда хочется. Разглядел: оказывается, автомобиль не просто открытый — это вообще какой-то тарантас, может быть ландо, без мотора и, конечно, без лошади. Экипаж. Сейчас должен появиться магазин, и площадь, где когда-то стоял переделанный из церкви клуб, потом снесенный. Он видит, что на месте клуба- опять какое-то здание, даже немного похожее на него, только ниже, одноэтажное, совсем черное от старости. Здесь он свободно думал, ощущал, осязал, здесь было тепло, очень тепло. Возникло острое любопытство- сохранился или нет памятник за клубом, который так торжественно ставили в его время. Памятника не было, вся площадь была покрыта высокой темно-зеленой травой.
Они остановились за псевдоклубом. Площадь стала шире, дома стояли дальше, отодвинулись. На месте дома, где жил он не было ничего похожего. На том же месте сохранился забор школы, но ее саму не было видно за густо разросшимся садом.






