Только посредине трава немного темнее — ,наверное, под землей в этом месте было больше воды, как догадался он. На склоне, на месте бывшего обрывистого берега, появились два двухэтажных дома — серые, едва держащиеся от старости, накренившиеся вперед.
Они промчались между двух заборов, туда, где ничего интересного раньше не было. Внезапно стало светло, здесь сияло солнце. Далеко внизу блестело ярко освещенное озеро, которого никогда здесь не было, длинное и узкое, одним концом уходящее за горизонт. — "Лебединое озеро? Может они здесь танцуют прямо на воде?" — Он опять ощутил, как тут блаженно тепло.
Их нетерпение становилось все сильнее. Волшебным образом они перенеслись на другую сторону. Здесь у самого среза воды, как в какой-нибудь Венеции, стоял сплошной ряд дверей из стекла и лакированного
дерева — почти мебельных, совсем городских. — "Дачи", — решил он. Наверное, в стремлении уединиться с девушкой, он одну за другой стал открывать двери. Чужие двери. Одни поддаются, другие — нет. Закрыты.
"Тут закрыто — тут открыто, — бормочет он что-то, оказывается пытается скрыть смущение. — Тут пусто — тут серебряные ложки лежат. А здесь и серебряных ложек нет."
Балерина почему-то звонко смеется. Опять какой-то непонятный юмор.
Он почувствовал, что видит это, уже проснувшись, что он опять в гамаке с тряпьем на острове Мизантропов.
"И снова время действия- наши дни", — Долго лежал в темноте, улыбаясь, восстанавливая в памяти забывшиеся эпизоды сна. Внутри оставалось тепло — сохранилось после того мира, где он побывал.
"На самом краю жизни оптимистом стал. Все на чудо надеюсь, старый дурак…"
Сев в гамаке, он смотрел на свои худые желтые ноги:
"Жалко все-таки себя. Ведь у меня ничего, кроме самого себя, нет… Сейчас бы не только с удовольствием, со счастьем бы закурил. Теперь стало понятно почему приговоренные просят покурить на прощание."
Запах гнили напомнил, что еще сохранился ямс и батат. Сняв крышку, он заглянул в кастрюлю. Суп из головы дундука. Теперь, наверное, суп поминальный. Из-под стола вытащил бутыль, заткнутую косточкой
авокадо. В кружку полилась шипящая влага. Самодельное вино из сахарного тростника и тропических плодов, сейчас на вкус густое от дрожжевых бактерий.
"На сорок дней будет как раз, — подумал он. — камин растоплю, буду пить, — процитировал он кого-то. — Растоплю что есть, а пить не буду — на поминки останется. Людям."
От подобной благородной мысли даже подступили слезы:
"Пусть скажут: постарался человек, думал о своем будущем."
Огонь осветил тесное пространство чулана. Он разжигал щепки в очаге сингапурскими долларами с головой льва, еще какими-то деньгами, листовками, завалявшимися бумажками, рассматривал и кидал в огонь, ненужный уже хлам. Теперь хлам.






