До пустим, ему скажут — с доказательствами или без, — что тот же еврей —
богатейший человек на Востоке… нет, во всей империи. Рыбы Тибра растолстеют, не копаясь в иле, не так ли? А пока они будут обедать — ха! Сын Гура — какие прекрасные представления пойдут в цирке! Развлекать римский народ — тонкое искусство, добывать деньги для этого — тоже искусство и еще более тонкое, а владел ли им кто лучше господина Сежануса?
Бен-Гур был ошеломлен, но нередко, когда все другие способности отказываются повиноваться, память выполняет свою службу с поразительной верностью. Сейчас она нарисовала сцену в пустыне по дороге к Иордану, и он вспомнил свою мысль о предательстве Эсфири, а это, в свою очередь, вернуло способность думать, и он сказал спокойно, как мог:
— Чтобы доставить тебе удовольствие, дочь Египта, признаю, что интрига удалась — я в твоей власти. Быть может, тебе будет приятно услышать и то, что на пощаду я не рассчитываю. Я мог бы убить тебя, но ты — женщина. Что ж, хоть Рим — известный охотник на людей, я буду нелегкой добычей, потому что в сердце пустыни ярость копий не меньше ярости песков, а непокоренные парфяне не враги пустыне. Ты поставила меня в трудное положение, ты долго дурачила меня, но одно ты должна для меня сделать: скажи, кто открыл тебе мои тайны? В бегстве или в плену, даже умирая, я найду облегчение, прокляв предателя. Кто рассказал тебе все, что ты знаешь обо мне?
Искусство это было или искренность, но лицо египтянки отразило сострадание.
— В моей стране, сын Гура, — сказала она, — есть мастера, создающие картины, собирая после шторма разноцветные раковины и выкладывая их осколки на мраморных плитах. Не видишь ли ты в этом способе намек на то, как разгадываются чужие тайны? У одного я нашла пригоршню мелких деталей, у другого — еще пригоршню, потом сложила их вместе — и была счастлива, как только может быть женщина, получившая власть над жизнью и состоянием мужчины, которого… — она топнула, отвернулась, будто желая скрыть некое чувство, и с выражением почти болезненной решимости закончила: — С которым не знает, что сделать теперь.
— Нет, этого недостаточно, — возразил Бен-Гур, не тронутый игрой, —
недостаточно. Завтра ты решишь, что делать со мной. Я могу умереть.
— Верно, — быстро и с нажимом подтвердила она. — Кое-что я услышала от шейха Ильдерима, когда он возлежал с моим отцом в Пальмовом Саду. Ночь была тихой, а стены шатра — плохой защитой от ушей, интересующихся… полетом жуков.
Она презрительно улыбнулась и продолжала.
— Кое-что еще — осколки раковин для картины — я узнала от…
— Кого?
— Сына Гура.
— И больше никого?
— Нет, больше никого.
Бен-Гур облегченно вздохнул и сказан почти весело:
— Не смею более томить господина Сежануса ожиданием встречи с тобой.






