Потом они смотрели на солнце, потом на горы, отодвигавшиеся все дальше, на небо, на погружавшиеся в тень окрестности, на холм, где разворачивалась трагедия, а после всего этого они снова смотрели друг на друга и молчали.
— Это просто туча, — успокаивающе сказал Симонид встревоженной Эсфири. — Сейчас снова станет светло.
Бен-Гур думал
иначе.
— Это не туча, — сказал он. — Духи, живущие в воздухе — пророки и святые — пытаются спасти себя и природу. Говорю тебе, Симонид, истинно, как Бог жив, тот, кто висит там, — Сын Божий.
И оставив Симонида, не слыхавшего от него прежде такой речи, пошел туда, где стоял на коленях Балтазар.
— О мудрый египтянин! — сказал он, положив руку на плечо старца. — Ты один был прав — Назорей воистину Сын Божий.
Балтазар притянул его вниз и слабо ответил:
— Я видел его младенцем в яслях, что были первой его колыбелью, не удивительно, что я познал его прежде тебя, но почему я должен был дожить до этого дня! Почему не умер, как мои братья? Счастливец Мельхиор! Счастливец, счастливец Гаспар!
— Утешься! — сказал Бен-Гур. — Несомненно, они тоже здесь.
Муть превратилась во мглу, а из нее — в настоящую тьму, не остановившую, однако, черствые души стоявших на холме. Один за другим поставлены были кресты с разбойниками. Оцепление убрали, и волна людей хлынула на холм. Каждый из подходивших успевал бросить лишь взгляд, и его тут же отталкивал следующий, которого также немедленно отталкивали, и поток смеха, скабрезностей и брани лился на Назорея неиссякаемо.
— Ха-ха! Если ты Царь Иудейский, спаси себя самого, — кричал
солдат.
— Да, — подхватывал священник, — если он сейчас сойдет к нам, мы поверим в него.
Другие качали головами и говорили глубокомысленно:
— Он собирался разрушить Храм и построить его за три дня, но не может спасти себя самого.
Третьи твердили:
— Он называл себя Сыном Божьим, посмотрим, примет ли его Бог.
Но никто не сказал, за что ненавидит его. Назорей никому не принес вреда, но многие не видели его до сего часа, и все же — странно — они обрушивали на него проклятия и сочувствовали разбойникам.
Сверхестественная ночь, павшая с небес, пугала Эсфирь, как начинала пугать тысячи других, более храбрых и сильных.
— Уйдем домой, — молила она, дважды, трижды повторяя: — Это гнев Божий, отец. Кто знает, какие еще ужасы ждут нас? Я боюсь.
Симонид был непреклонен. Говорил он мало, но явно пребывал в сильном возбуждении. Когда, к концу первого часа, неистовство толпы на холме спало, по его просьбе подошли ближе к крестам. Бен-Гур подал руку Балтазару, и все же египтянин поднимался с большим трудом. С новой позиции Назорей был виден плохо — только темная обвисшая фигура.






