Насекомые и пыль клубились в свете фар точно сталкивающиеся метеориты.
— Ты мой — и только мой. И катись они все в задницу, будут меня учить, как жить. — Желтые огни дежурных фонарей прощально подмигнули с веранды. — Платить чертовой бебиситтерше по четыре доллара в час — да мне в жизни не заработать таких чаевых в этом сраном городишке. Пошли они к черту.
Она ударила кулаком по панели управления, и я вздрогнул.
— Зато нам пришел почтовый перевод на двести долларов. — Она ухмылялась, уставившись в ветровое стекло, затем повернулась ко мне с загадочным выражением. — И знаешь от кого? — Я промолчал. — Ты просто не поверишь — кто мог выслать нам эти две сотни, — рассмеялась она. — Единственная вещь на свете, которую твой дед ненавидит больше, чем нераскаявшуюся грешницу вроде меня… — она ударила себя в грудь, — это чертово правительство, которое все время учит людей, что им делать со своей жизнью, деньгами и детьми. И самые назойливые учителя — это соцработники. Господь внушил ему к ним особую
ненависть.
Небо сгущало краски, в нем не было ни проблеска — а, может, его просто заслонили горы, обступившие нас по сторонам.
— Один пытался пробраться к нему в дом, кто-то, видите ли, настучал на него: видели, как он порол Ноа, моего братца… а после этого выступает перед народом с проповедями, ему жертвуют деньги на храм и все прочее… — Она тряхнула рукой, будто обожглась. — После этого служанку уволили и больше никого из посторонних, особенно чиновников, на порог не пускали. — Она расхохоталась так, что от смеха на несколько секунд уткнулась в баранку.
Тонкое бледно-голубое свечение прорезалось в небе перед нами. Мои дедушка с бабушкой — то есть папа и мама моих приемных родителей, жившие далеко на севере, накупили мне на Рождество столько сластей, что маме — моей приемной маме — пришлось их припрятать.
— Как, думаешь, мне удалось забрать тебя от них, малыш? — Она взъерошила мои волосы. — Социальные работники вызвали его, чтобы он подписал бумаги. Как на собаку в приемнике. Одна подпись — и тебя забирают к каким-то неисправимым грешникам, и усыновляют, украв у меня навсегда.
Она порылась в нагрудном кармане джинсовой куртки, выудив оттуда зажигалку.
— Да разрази его гром — чтобы он дал правительству украсть своего единокровного… — Сигарета гневно задрожала в ее рту. — Он тут же нанял адвоката, купил одежду и выложил, сколько надо, чтобы забрать тебя — а до этого не раскошелился даже на пеленку, чертов сукин сын! — Она сунула сигарету за ухо. — И катись они все — сами как-нибудь справимся. — Она снова стала скрести пальцами у меня в затылке. — Мы же одна команда… ты да я… и никто у меня моего не отнимет.
Я вдруг зевнул. Она полезла в другой
карман.
— Устал? Не спи, мне без тебя будет скучно.






