И он объяснил Жану Вальжану, что это было вознаграждением за услугу, которую он, Фошлеван, оказывал общине: что в круг его обязанностей входит участие в похоронах, что он заколачивает гробы и помогает могильщику на кладбище; что умершая сегодня утром монахиня завещала положить ее в гроб, который при жизни служил ей ложем, и похоронить в склепе под алтарем часовни; что это воспрещено полицейскими правилами, но усопшая принадлежала к того рода праведницам, предсмертной просьбе которых перечить нельзя; что поэтому мать-настоятельница и прочие монахини намеревались исполнить волю усопшей; что тем хуже для правительства; что он, Фошлеван, заколотит гроб в келье, поднимет в часовне плиту и опустит усопшую в склеп; что в благодарность настоятельница согласна принять в монастырь
его брата садовником, а племянницу воспитанницей; что его брат – это он, г-н Мадлен, а племянница – Козетта; что настоятельница приказала привести к ней брата на следующий день вечером, после мнимых похорон на кладбище; что он не может привести в монастырь г-на Мадлена, если тот уже находится внутри монастыря; что в этом заключается первое затруднение; что, наконец, есть и другое затруднение – пустой гроб.
– Какой такой пустой гроб? – спросил Жан Вальжан.
– Казенный гроб.
– Почему гроб? И почему казенный?
– Умирает монахиня. Приходит врач из мэрии, потом он говорит: «Умерла монахиня». Городское начальство присылает гроб. Назавтра оно присылает катафалк и факельщиков, чтобы взять гроб и отвезти его на кладбище. Факельщики придут, поднимут гроб, а внутри – ничего.
– Так положите в него что-нибудь.
– Покойника? Его у меня нет.
– Нет, не покойника.
– А кого?
– Живого.
– Какого живого?
– Меня, – сказал Жан Вальжан. Фошлеван вскочил с места так стремительно, словно под его стулом взорвалась петарда.
– Вас?
– А почему бы нет?
И Жан Вальжан улыбнулся одной из своих редких улыбок, походившей на солнечный луч на зимнем небе.
– Помните, Фошлеван, вы сказали: «Матушка Распятие скончалась», и я добавил: «А дядюшка Мадлен погребен». Так оно и будет.
– Ну, ну, вы шутите, вы это не всерьез говорите!
– Очень даже всерьез. Выйти отсюда надо?
– Ну конечно.
– Говорил я вам, чтобы вы нашли корзину с чехлом и для меня?
– Ну, говорили.
– Корзина будет сосновая, а чехол из черного сукна.
– Во-первых, белого сукна. Монахинь хоронят в белом.
– Пусть будет белое.
– Вы не похожи на других людей, дядюшка Мадлен.






