Увидеть, как подобная игра воображения, являющаяся лишь примером дикарской и смелой изобретательности каторги, возникает среди окружающей его мирной обстановки и посягает на то, что он именовал «житьем-бытьем монастырским», было для Фошлевана так же необычайно, как
для прохожего увидеть морскую чайку, вылавливающую рыбу из канавы на улице Сен-Дени.
Жан Вальжан продолжал:
– Все дело в том, чтобы выйти отсюда незамеченным. А это и есть такой способ. Но раньше расскажите мне подробности. Как это происходит? Где гроб?
– Пустой гроб?
– Да.
– Внизу, в комнате, которую называют покойницкой. Он стоит на двух подставках и накрыт погребальным покровом.
– Какова длина гроба?
– Шесть футов.
– А какая она, эта покойницкая?
– Это комната в нижнем этаже; в ней есть окно с решеткой, которое выходит в сад и закрывается снаружи ставнями, да двое дверей – одна в монастырь, другая – в церковь.
– В какую церковь?
– В церковь, что на этой улице, в общую церковь.
– У вас есть ключи от этих двух дверей?
– Нет. У меня ключ от двери, ведущей в монастырь; а ключ от двери в церковь у привратника.
– А когда привратник отворяет эту дверь?
– Когда приходят факельщики за гробом. Как вынесут гроб, так сейчас дверь и запирается.
– А кто заколачивает гроб?
– Я.
– Кто накладывает погребальный покров?
– Я.
– Вы бываете один в это время?
– Никто, кроме врача, не может войти в покойницкую. Это даже на стене написано.
– Могли бы вы сегодня ночью, когда все в обители уснут, спрятать меня в этой комнате?
– Нет. Но я могу вас спрятать в темной маленькой каморке рядом с покойницкой, я там держу мои инструменты для погребения, я за ней присматриваю, и у меня есть ключ от нее.
– В котором часу приедет завтра катафалк за гробом?
– В три часа пополудни.
Хоронят на кладбище Вожирар, когда свечереет. Кладбище довольно далеко отсюда.
– Я спрячусь в вашей каморке с инструментами на всю ночь и на все утро. Но как быть с едой? Ведь я проголодаюсь.
– Я принесу вам что-нибудь.
– Вы могли бы прийти заколотить меня в гроб часа в два ночи.
Фошлеван отшатнулся и хрустнул пальцами.
– Это невозможно!
– Ба! Трудно ли взять молоток и вбить несколько гвоздей в доски!
То, что Фошлевану казалось неслыханным, для Жана Вальжана было, повторяем, делом простым. Ему приходилось проскальзывать в любые щели. Кто бывал в тюрьме, познал искусство уменьшаться в соответствии с выходом, ведущим на волю. Заключенный так же неизбежно приходит к попытке бегства, как больной к кризису, который исцеляет его или губит. Исчезновение – это выздоровление.






