— Но я говорила о своей мечте…
— И что? — Я ждал от нее откровенности.
Она потупила взор.
— Я всегда надеялась, что найду такого же ученого человека, как мой отец. Который бы умел не только молиться… — Она сделала паузу, после чего продолжила таким тоном, будто в ее словах была какая-то крамола: — Но и смеяться. Потому что в нашей вере столько радости!
Я мысленно сделал кульбит.
— Что ж, мне кажется, смеяться я умею, — заявил я.
— Я это поняла, — ответила она с улыбкой. — В ту самую минуту, как вы пели у нас в магазине, я подумала, что Отец Вселенной неспроста послал вас к нам. От вас исходит такая радость, Дэниэл! Вы весь светитесь, как свеча.
Она одернула себя и залилась краской.
— Ой, я слишком много болтаю!
— Нет, нет! — взмолился я. — Пожалуйста, продолжайте! Говорите, что вы хотели
сказать.
Она смущенно улыбнулась и прошептала:
— Теперь не я должна говорить.
Первым делом я попросил разрешения поговорить наедине с ребом Видалем и официально попросил у него руки его дочери. Я ожидал, что он просто скажет «да», но он от радости кинулся меня обнимать. При всех своих сомнениях, я воспринял это как добрый знак.
Затем, горделиво сообщив новость другим членам семьи, он предложил подождать еще часок, дабы звезды уже наверняка взошли и в Нью-Йорке и он мог бы позвонить моему дяде и обсудить с ним брачный контракт.
Дрожащими пальцами я набрал номер. Едва на том конце сняли трубку, как я закричал:
— Это я, Дэнни! У меня отличные новости!
К моему крайнему изумлению, ответом мне была мертвая тишина. Понизив голос, я спросил:
— Мама, это ты? Что случилось?
Меня со всех сторон обступили Видали, взволнованно перешептываясь.
— Ой-ой-ой! — выдохнул я. — Вылетаю первым же рейсом.
Потрясенный, я медленно опустил трубку на рычаг и обратился к собравшимся:
— Боюсь,
со свадьбой нам придется повременить. Случилось страшное несчастье.
— Что, Дэнни? — всполошилась Мириам.
— Мой дядя Саул… — пролепетал я. — Они искали меня в Нью-Гэмпшире… В моего дядю Саула стреляли.
Стреляли.
Я сам с трудом верил в то, что говорил. Из сбивчивого рассказа мамы я только понял, что Эфраима Химмельфарба, одного из наших старейшин, так возмутило политическое заявление моего дяди в «Нью-Йорк таймс», что, совершенно обезумев, он купил ружье и в упор выстрелил в Саула во время субботней утренней службы.
— И как он? — спросил реб Видаль. Он был потрясен не меньше моего.
— Несколько огнестрельных ранений, — выдавил я. — Одна пуля попала в голову. Сейчас его как раз оперируют, но шансов, что выживет…
— Пятьдесят на пятьдесят? — спросил он с надеждой в голосе.
— Нет, — ответил я, чувствуя, как мою грудь жгут раскаленные угли. — Один на миллион.






