Тяжелый чемодан оттягивал руку, а я даже не помнила, как его собирала. Как добиралась до загородного дома матери. Какая-то живая часть сознания отметила красоту и классические линии особняка. Видимо дела у второго мужа идут хорошо. За оградой различила силуэт женщины. Мама. В глазах потемнело… словно не было этих лет… словно попала туда, где отец и Кэм еще живы.
Она постарела, отстригла длинные рыжие волосы, тонкая белая кожа стала желтой, шероховатой, как пергамент. Непослушные выцветшие губы прошептали что-то. Мама. Обними меня… Она достала смятый, запачканный землей платок и промокнула заслезившиеся глаза, отчего на щеке остался грязный отпечаток, я хотела сказать ей, но горло отчего-то не слушалось. Шагнула, протягивая руку, но мама отстранилась.
– Я… пойми меня… вы так похожи… это выше моих сил, - она с осторожностью потянула меня за рукав и заговорила быстрее и сбивчивей, с просительной интонацией, - Прости, Владислава, за тот звонок. Я была на грани. Не могу. Уходи,
пожалуйста, уходи…
Я замерла. Меня как током ударило. Хотела сказать, что готова разделить с ней горе, одно общее горе, что она потеряла дочь, а я – сестру, но ее глаза молили и гнали прочь одновременно. На непослушных негнущихся ногах, развернулась, чтобы уйти. Вслед услышала:
– Постой, ОНА просила передать, когда ты придешь…
Мать вышла за ворота, молча, поставила передо мной картонную коробку из-под детского завтрака, перевязанную розовой лентой (такой из роддома выносят кричащих младенцев женского пола), повернулась, чтобы уйти. Но замерла и обернулась. Посмотрела куда-то мимо. Ее последние слова были: может, тебе нужны деньги или помощь?
Я не слышала, что она говорила дальше, я шла обратно к остановке и на вытянутых руках несла, как величайшую святыню - коробку, перевязанную лентой. Позабытый чемодан остался стоять, прислоненный одним боком к забору.
Остренький угловатый подчерк был незнаком. Но слова… Кэм встала у меня перед глазами, как живая. Она загадочно улыбалась и не спешила уходить.
*
Я тяжело больна, а, следовательно, это уже не та, что была когда-то. Когда-то так давно, что, Боже мой, кажется, в прошлой жизни у меня были волосы, поклонники и будущее. Теперь этого нет. Именно в таком порядке. Уже нет волос, почти – поклонников и… каждый день может стать последним.
Одна моя подруга «по несчастью» посоветовала вести дневник.
Она говорит, что так легче пережить один единственный вопрос, застрявший в мозгу: ПОЧЕМУ ИМЕННО Я? Почему не вечно пьяный сосед? Не тот незнакомец в переулке с мрачным взглядом? Интересно он поругался с девушкой? Потерял деньги? Мне вдруг захотелось подойти и ласково так, с ленивой улыбкой на лице, сказать: а у меня нашли рак, представьте себе – в быстропротекающей, четвертой стадии.






