Недаром благословенный Ар-Рахимми, исчисливший вес Луны в талантах сидонских и аккадских, и знавший тридцать девять способов изгнания черной лихорадки из страждущего тела и изложившей знание свое возвышенным рубайи, считал гекконов движущимся порождением той самой бездвижной глины, в которой находят они кров и пропитание, и в этом умозаключении видится глубокое понимание природы вещей, присущее мудрости прошедших времен, теперь уже недоступное для постижения. Ибо течение времени означает не только продолжение жизни, но и забвение, и утраты, и потери. Аш-Сабат, Таш-Сабат, Дэв-Сабат, благословенно преходящее имя его, о вечное время...
А звуки лились нескончаемой чередою, описывая происходящее за глухими стенами не хуже изысканного калама Садиджи, в блистательной "Сун-Ар-Намэ" сказавшего - величие мастерства есть отражение присущей способности творить великое используя малое, или вовсе творить нечто из ничего. И лай презренной, но невидимой, собаки пробуждал скромное наше воображение, в котором возникали картины сокровенного гарема, где темнокожие евнухи и злобные псы войны хранят для своего повелителя нежную свежесть красоты наложниц, свезенных со всего мира для услады мечтаний и телесных вожделений правоверного владетеля оных... А крик закалываемого барана означал аромат бешбармака, сдобренного гранатовыми зернами и щедро присыпанного неизвестными индусскими пряностями, которые купцы, неторопливо пересекающие пустыню, иной раз привозят даже и к великому и непреодолимому Кровавому морю. Что еще сказали тебе звуки чужой жизни, стон под покровом темноты, шепот в темном углу, шелест в невидимой кроне высоко над тобой, когда суетливый глаз поневоле отсутствует на пиру впечатлений? О, достойно сожаления лишь одно - видения и представления, как бы они не были переполнены подробностями, не всегда соответствуют тому, что называют действительностью, и хотя грезы возвышеннее, чище и лучше во всех отношениях, нет соответствия между миром грез и миром яви. Хотя кто из живущих ныне мудрецов скажет, где кончается одно и начинается другое?
И мы прошли по дороге, где не было достойного, на чем остановить взор, но где слух наш был пресыщен, и мы стали как бы отягощенными этим, как будто испили неразбавленного, по примеру варваров, вина, выделанного на виноградниках жаркого Пелопоннеса. И как от вина, часть нашего существа воспарила над невзгодами долгого путешествия по негостеприимным местам, и стала весела и радостна. А другая наша часть взгрустнула о времени, проведенном в неудобном седле, пристроенном на костлявом крупе дромадера, ушедшем в вечность, утраченном для нас, и печаль была глубока и неизбывна.






