Пусть даже и без
дара, к теням смерти этот дар, только бы хоть на миг остаться одному, хоть на биение сердца обрести покой.
Он простаивал в храмах Айдэ и Радона до боли в коленях, бегал по знахарям, умолял помочь магов, предлагал золото, много золота, но все только руками разводили. Никто призраков не видел. Никто даже не чувствовал. Поговаривали, что он сошел с ума, предлагали позвать виссавийцев, но Лис лишь горестно качал головой. Он знал, что виссавийцев звать незачем. Знал, кем были эти призраки. Знал, что заслужил, что ему не простят… но легче от этого не становилось. И надежда умирала мучительно.
Когда на пригорках зацвела черемуха, Лис сдался и перестал кого-то о чем-то просить. Он и к людям выходить перестал, все брел и брел по лесам, вдоль трактов, ел траву, кору, лягушек, сам не помнил, что. Не помнил, когда и где спал, просто не в силах больше идти валился на землю, сворачивался клубочком и зажмуривался до боли, чтобы не видеть… не чувствовать. Не знать. Проваливался в сон без сновидений и надеялся, что больше не проснется.
Но смерть бродила рядом, вместе с призраками дышала в спину, а не забирала. Будто издевалась. Лис открывал глаза, находил воспаленным взглядом очередную светящуюся фигуру, поднимался и брел. Куда, зачем, сам не знал. Шел, не различая дней и ночей. Не оборачиваясь. Знал, что если обернется, если увидит очередного
молчаливого преследователя, то вновь разрыдается как ребенок, упадет на колени и будет глупо бить о землю кулаками, до крови в ладонях, покажет свою слабость. А он не хотел быть слабым. Гордость была единственным, что ему осталось.
Через луну он почти смирился со своим безумием. И даже попробовал с призраками заговорить, как ему когда-то советовали. Сначала он просил прощения, потом умолял, чтобы его оставили в покое, позднее — начал угрожать. Но призраки отвечали на слова молчанием, и глаза их все так же светились безразличием. И поняв, что от попутчиков все равно не избавишься, Лис, сам не зная почему, начал рассказывать о детстве, о родителях-крестьянах, о том, как обнаружил в себе дар.
— Отец сказал, что меня все равно найдут, — смеялся Лис, бодро шагая по березовому лесу. — И продал темному цеху. А те уж… — Лис замолчал, задумавшись. — Научили повиноваться. Что смотришь? Посиди голодный седмицу, иначе запоешь. И любую клятву дашь. Магические клятвы…
они ведь нерушимы… будешь делать то, что тебе прикажут или умрешь. А, представь себе, мне тоже умирать не хочется.
Ветерок пробежал по ветвям березы, хлестнул по крапиве у тропинки, и колючие ветви боярышника прошли через призрака, будто того и не было. Весь мир убеждал Лиса, что этих призраков нет. Весь мир не видел, так почему видел он?
— Дашь клятву и более не отвертишься, — прошептал Лис.
Отвертишься, врал.






