— Понимаешь, я не мог вот так… после всего… после того, как держал её за руку на узи, рассыпавшись идиотскими обещаниями, что всё будет хорошо, что ничего не изменится… Я не мог сделать вид, что ничего не было, что нас снова не связывают никакие обязательства! Я не хотел в угоду свободе поступать, как последний подлец. Но в итоге поступил ещё хуже… Да я просто мастер из всех возможных вариантов выбирать
наихудший!
Похоже, раскаянье Святослава было неподдельным — он действительно переживал и корил себя за произошедшее, даже не пытаясь обелиться в собственных глазах. Женька видела, чувствовала, она будто пропустила через себя всю гамму эмоций, что сейчас отражалась на его лице. Стыд, злость, подавленность, какая-то обречённость… Он на самом деле запутался, на самом деле чувствовал себя виноватым, ощущал подлецом и подонком — в этом не было и капли сомнений.
И всё же, несмотря на терзания, Святослав сделал свой выбор. И, похоже, окончательный — он был сейчас здесь, с ней. Наверное, всё-таки это что-то, да значило. И значило больше, чем все признания и слова вместе взятые. Да, он сделал Лизе больно, оставив её в такой момент, но, возможно, это лучше, чем растягивать её мучения ещё на неопределённый срок. И причинять этим боль не только ей, но и всем им.
— Она ведь всё понимала, — наверное, Славе надо было выговориться. — Нет ребёнка — нет свадьбы, — горько усмехнулся он. — Не хотел я его, Жень. С самого начала не хотел. Не готов был к таким переменам. Но старался вести себя по-человечески, по-мужски, смириться как с неизбежным, даже полюбить. Искренне пытался, от всего сердца! Но не получилось… Два года мы с Лизкой силились играть в любовь на расстоянии, оба в вечных разъездах, проектах, делах. То сходились, то расходились, и ничего такого не планировали. И тут эти полоски на тесте! Как гром среди ясного неба… Свадьба была логичным финалом. Да и Анатолий руку приложил, чего уж там, врать не буду.
В глазах Женьки застыл вопрос.
— Старший брат Лизы, у нас с ним бизнес общий, — пояснил Слава. — Он на двенадцать лет старше, трясётся за неё как умалишённый. Вот и прижал меня к стенке… Я ему многим обязан, Жень… Да и Лизавета — красивая, образованная,
казалось бы, что ещё надо? Ну я и сдался. А потом, уже после, в больнице, и вовсе расклеился, наобещал всего сгоряча, но ведь уверен был — так и будет! А тут ты… — он на секунду глянул на отстранившуюся и не мешающую его исповеди Женьку, и снова устремил взгляд вдаль. — Стоишь в своём пуховике, в небо смотришь… Смешная. И родная такая. И всё, поплыли принципы… Мудак я, права ты, Жень. Мудак.
— Прости. Я… я ведь не знала, — ей вдруг стало нестерпимо стыдно за всю свою злую иронию по поводу Лизы, за свои резкие слова и откровенные провокации.
— Никто не знал.






