Он всегда будет тянуть тебя за собой вверх. Он поднимет тебя, он поможет. Но и ты помоги ему. Нить, что соединяет души, ещё очень тонка, укрепи её. Но будь осторожна. Связь должна быть гибкой и прочной, устойчивой к разрыву, иначе она попросту закостенеет. Станет палкой погонщика. Этого он не примет.
Речь улуса становилась отрывистой, фразы короче, паузы длиннее. Илла только сейчас заметила, как осунулось его лицо, пропал вызывающий блеск в серых глазах, присущий всем улусам. Он уже не опирался на посох, но просто
висел на нём.
— Это ни один человек не примет. — Тихо закончил он свою речь, и его тут же подхватил под руку другой улус, с таким же головным убором, украшенным цветными перьями. Он тоже плохо передвигался, но опираясь друг на друга, они довольно бодро поковыляли в сторону хижины.
А к ней подошёл Той. Испуганный, с влажными глазами, на лице читались переживания за своего названного брата.
— Что сказать шаманы, госпожа? — Голос его, обычно яркий, звучал надтреснуто, сухо, будто он провёл в пустыне без воды пару недель.
— Они сделали, что могли, и теперь его жизнь в моих руках. — Отстранённо произнесла Илла. — Велели разговаривать с ним.
— Тогда почему ты ещё не разговаривать? — Искренне удивился Той.
День первый.
— Я… Я не знаю, что нужно говорить. Они все твердят о том, что только я смогу вам помочь, граф, но я понятия не имею, как это сделать. Я этого не умею. Чем может мужчине помочь девушка восемнадцати лет отроду? Вы, ведь, даже не ранены. Я бы перевязала вас, я умею, но этого не требуется. Они хотят, чтобы я сидела тут и разговаривала. Мне не верится, что это может помочь…
День третий.
— Мой привет вам, сэр Форст. Это снова я, уже третий день. А вы всё так же лежите и не реагируете. Я еле различаю ваше дыхание. Грудь почти не вздымается, а тело стало бледным, слишком бледным. Я не знаю, сколько вы ещё так проживёте. Мне уже осточертело сидеть тут дни напролёт и только и делать, что говорить самой с собой. Вы же даже пошевелиться не можете. Может быть уже и никогда больше не встанешь…
День одиннадцатый.
— Здравствуй, Форст. Я опять пришла. Женщины закончили уход за тобой, и меня впустили. Я тоже ухаживаю, но иногда они меня прогоняют, чтобы помыть тебя. Боятся, что я увижу тебя голым. А я уже видела нагих мужчин, тех же братьев, и ты ничем от них не отличаешься. Если ты меня слышишь, вставай. Вставай, и я буду для тебя делать всё, что захочешь, ну, в пределах разумного, конечно. Ты только вставай. Я помню, как ты смотрел на меня на корабле, а я вела себя, как дура. Во дворце кокетство — неотъемлемая часть этикета, но тут… Тут можно быть самой собой. Ты, ведь, тоже мне понравился. Мы могли бы начать общаться не как благородные дама и кавалер, но как девушка и юноша.






