— Форст! Как я рада, ты меня напугал, ты всех напугал! Ты себе не представляешь, как я рада, что ты очнулся! Я сейчас, я позову шаманов, я быстро.
Она выскочила из хижины, распахнув ткань, закрывающую их от взглядов снаружи, и надоедливых насекомых. Повеяло прохладным ветерком. Чистый воздух, свежий, влажный, будто после дождя. Арим смог повернуть голову и увидел сквозь приоткрытый вход зелень вечноцветущих южных растений. Куст прямо сейчас набирал цвет, формируя большие белые бутоны. Ещё два-три дня, и он распустит соцветия, показывая эту красоту своему отцу — солнцу. Мол, вот какие у тебя дети, гордись. И он будет гордиться.
— Пять тысяч иглобрюхих каракатиц, Форст! Ты жив! Я всё равно тебя высеку, как и настаивал сэр Дорн, как бы ты не отнекивался фразами, о том, что ты ещё не выздоровел. — Забежал, срывая занавес, Корвус. — Уберите эти тряпки отсюда, дышать же не чем! Теперь я понимаю, почему ты валялся здесь при смерти.
— Молодой шаман нуждается в солнечном свете. Нужно его вынести под открытое небо. — Послышался старческий голос.
Форста, вместе с настилом, на котором он лежал, вынесли из хижины, подставив его лицо пред око Светлого Отца. Через час Илла его покормила бульоном, потом ещё покормила, и ещё. После четвёртого приёма пищи естественные
надобности стали одерживать верх. Его снова перенесли в хижину, и девушка снова его покормила. Он хотел было сказать, что ему нужно по нужде, но получилось что-то не членораздельное. Однако Илла его поняла, и даже отшутилась, что уже убирала за парнем. Форст густо покраснел — это единственное, что он мог сейчас сделать, ибо ни ноги, ни руки его не шевелились. Пришлось зажать свой стыд в тиски и «сходить под себя». Девушка тут же перевернула его на бок, обтёрла, потом другой бок, и накрыла чистой тканью. Арим только удивился, как хрупкая девушка смогла так легко ворочить далеко не самого маленького и не худенького мужчину. Но взглянув на своё тело, он ужаснулся. Ходячий скелет, точнее лежачий.
До вечера она кормила его ещё раз пять или семь, Форст сбился со счёта. Жидкий бульон на отварном мясе. Пару ложек — большего он пока не мог употребить. Она сидела с ним до ночи и разговаривала. Со стороны могло бы показаться, что она говорит сама с собой, сходит с ума от такого потрясения, но это только со стороны. Арим слышал, понимал, но не мог говорить, зато каким-то образом передавал свои мысли сразу в голову Илле, минуя посредников, вроде нераскрывающегося рта или заплетающегося языка. А также слышал её мысли. Они были не похожи на его собственные. Всё время перескакивали с первого
на десятое, и не всегда можно было понять, о чём она думает конкретно в данный момент. Но она и не пыталась успокоить творящийся в её голове сумбур, она говорила и говорила, кормила и ухаживала.






