— Черт… Эва… Я же тебя прямо здесь, в этой долбаной коробке, тр*хну. Понимаешь?
А что она должна понимать? Ей вообще не важно: где и как. Хотя в какой-то момент здесь, в шкафу, страх заставил ее оцепенеть. Думала, не сможет сдержать крик, когда дверца распахнулась, и шагнувший внутрь Адам оттеснил ее к стенке. Сердце готово было взорваться. Разлететься на куски. А потом — услышала голос Титова, учуяла его запах, ощутила прикосновения, и словно повторный дубль начался, уже с другими ощущениями. До онемения тягучими, до дрожи щекотными и до головокружения жаркими.
— Да, Адам… Да-да-да… — руки Евы выдергивают рубашку из-за пояса его брюк. Скользнув под ткань, с нежностью проходятся по твердым напряженным мышцам, сокращающимся под горячей кожей. — Давай, в этой коробке. Давай.
Вообще без разницы.
— Тебе не страшно?
— Нет… Да… Немного…
— Тогда я должен остановиться.
Они не могут друг друга видеть, но разочарование разливается внутри каждого из них и отражается на лицах одновременно.
— Нет. Не должен. Это же просто игра. Мне нравится.
— Ты дрожишь, — серьезно замечает Титов, передвигая ладонь, помещает ее под левой грудью, отмеряя сумасшедшее сердцебиение Евы. Сосредоточенно оглаживает покрытую ознобом кожу. Чувствует несистемные судороги стройного девичьего тела. — Ты всегда дрожишь, когда я тебя трогаю.
— Д-д-а-а-а, — протягивает она, выгибая спину. — Всегда.
Сам себе задает вопрос: что за дичь они тут вытворяют? В темноте. В чужом доме. В гребаном шкафу!
Словно им, как озверевшим от гормонов подросткам, банально негде потр*хаться!
И ладно бы, по пьяни. Но они оба трезвы. И вдруг, как взрослые
дети, затеяли снова эту игру.
Резнева бы однозначно не одобрила подобные квесты и манипуляции. Наверное… Скорее всего.
Только даже если то, что они делают, опасно и греховно, оба жадно и безрассудно вкушают хрупкий плод этой искушающей реальности. Если прибегнуть к той же библейской ерунде, которую Адам Еве впаривал изначально, они, черт возьми, понадкусывали все эти райские яблоки. Все!
Возбуждение, горячее и необузданное, вырывается криками и хрипами, едва он входит в нее. Титова переполняет такое удовольствие, что внутри идут вибрации. Тело фонит внешней дрожью.
— Любишь меня, Адам? — требовательно спрашивает Ева, выдыхая горячий воздух ему в шею. — Любишь?
Что тут еще сказать? У него бл*дские мурашки по коже и дрожь в мышцах. И, если уж окончательно вдаваться в банальные сравнения таких же влюбленных идиотов, полчище сумасшедших бабочек внизу живота. Сердце, мать вашу, поет.
— Люблю.
И это получается так просто — любить ее, даже для такого эгоиста, как он. С каждым днем это чувство растет. Набирает силу и остроту.
Заполняет собой все.
Его Ева — его прекрасный ангел с порочными темными мыслями. Дикая.






