Медперсонал, досконально владея всей информацией о семействе Титовых, тоже ронял слезы. Еве больше всех запомнилась седовласая акушерка, укладывающая ее руки на дрожащую спинку девочки с беспокойным восклицанием «Ой, Господи, какое счастье!». Конечно, Ева плакала от удивительного невыразимого ощущения счастья, которое поглотило ее всецело вместе с пронзительным криком Машки. Она боялась коснуться крохотного тела дочери руками, чтобы не навредить ей. Не могла себе этого позволить. Вроде готовилась, сколько литературы перечитала, но реальность повергла ее в шок. Вместе с плодом у нее словно вырвали сердце. И теперь ей предстояло всю оставшуюся жизнь беспокоиться о той его части, которую она больше не могла всецело контролировать. Невесомо касаясь хрупкой спинки одними лишь кончиками пальцев, она продолжала заливаться слезами. В один момент возникла мысль попросить Адама забрать ребенка. Но буквально сразу же появилось ревностное чувство. Ведь этот непередаваемый миг принадлежал только им с Машкой. Именно после этих мыслей у Евы, наконец, получилось успокоиться. Тогда она увидела влагу в глазах и на щеках Адама. Он говорил о том, как сильно любит их. И Ева снова переменила свои поспешные эмоциональные решения, позволяя ему коснуться новорожденного сокровища и чуть позже забрать ее на руки.
Ну, а потом как-то незаметно он стал Машкиным любимчиком. Мог успокоить ее, когда Еве это не удавалось. Ему же она впервые улыбнулась. Первым словом тоже стало «папа». Но все это происходило как-то так естественно, щемяще умилительно и восхитительно. К собственному удивлению, Ева испытывала только радость от того, насколько сильно отец с дочерью друг друга любят.
Все для Евы изменилось. Мир совсем другим стал. И в душе такая гармония воцарилась. Ничего за пределами их семьи не могло ее нарушить.
Машка не прекращала болтать всю дорогу домой. Для Евы это было уже привычно. Дочь
постоянно что-то рассказывала или спрашивала, если испытывала трудности с пониманием. Иногда вопросы и предположения девочки вгоняли в ступор, иногда веселили, а порой навевали щемящие воспоминания. Но Титова старалась быть предельно откровенной и внимательной с дочерью. Ко всему, что ее могло интересовать или беспокоить.
— Папа! Папа! Папа!
С радостным криком Машка выскакивает из машины и несется к въехавшему во двор буквально перед ними Адаму. Выбравшись из внедорожника, он со смехом ловит девочку и высоко подбрасывает. Тонкие косички разлетаются, по воздуху расходится восторженный детский писк.
— Привет, любимая русалочка!
Если Ева была когда-то сильно против такого прозвища, то Машка, напротив, обожала, когда отец ее так называл.






