В такие моменты у меня, как правило, не болит голова — вот как сейчас. Потому и ненавижу чувствовать себя здоровой. Это так обманывает, это возвращает привычку
думать не по-больному. Ущербная, наивная привычка.
Наверное, Икари-куна сегодня изолируют, чтобы не было неудобных пьяных разговоров.
(Я почему-то решила, что он пьет).
Монитор светился сквозь душистый чайный пар. Где-то очень далеко друг от друга десятка полтора человек писали обидные сообщения, обсуждая гибридные фотоаппараты. Зрела очередная священная война, но это был не мой раздел форума.
Я выключила компьютер, вспомнила, что снова не разобралась с шумящим и подтекающим бачком. Вспомнила, что не поставила стирку, и что материалы прошлого методсовещания еще предстоит проработать. На часах уже почти восемь вечера, и чтение откладывается, поняла я. Ведь потом вспомнится подготовка на завтра, потом — достирает машинка, и всю синтетику можно — а значит, надо — будет прогладить.
За окном шумел дождь, мой настоящий вечер только-только начинался, а до головной боли оставалось около шести часов.
Я открыла глаза и сняла с груди электронную книгу. Прибор разрядился, а значит, я снова заснула за чтением. «Плохо. Интересно, сохранил ли он на этот раз закладку?» В голове пока что было ясно — так, покалывало немного, но в сторону таблеток смотреть еще не хотелось.
Повернув голову, я увидела, что проснулась за несколько минут до сигнала будильника. Что в комнате чисто, что я даже помыла чашку, а не оставила
ее у компьютера, как обычно. В расписании над столом значился только один урок, и он был не первый и даже не второй. Щель между шторами подсвечивал солнечный блик.
«Все хорошо, Рей. Доброе утро».
И только когда я подняла голову над подушкой, в голове будто бы с шумом разорвался тетрадный лист — медленно, оглушительно, бесконечно.
Все хорошо — и все как всегда.
Закрывая за собой домик, я увидела, что к двери приклеена табличка из картона с единственным словом: «Старуха». Простой кусок картона на уровне глаз. Я потрогала его ключом. Картон разбух от прохладной влаги и клея и легко отделялся от двери. Приклеен он был, скорее всего, рано поутру, и сделано это было единственно для меня.
И еще для скрытой камеры наблюдения, о которой лицеист не знал. Я оторвала табличку, смяла ее и представила, как прихожу в диспетчерский пункт и прошу проверить, кто был у моей двери этим утром.
«Весело», — подумала я и пошла в лицей.
Солнце
пробивалось сквозь почти облезшие кроны парка, блестело в каждой капле воды. У меня болела голова, в карман все сильнее оттягивала баночка с таблетками, которые, увы, не в силах вернуть настроение.
«Старуха».
Стая курильщиков у входа, приветствия, отзывающиеся в голове надрывами оглушительной бумаги.






