Ему никогда не удастся поговорить с тем, у кого будет возможность спасти его.
Всё, что он получит — это смерть. Но только когда мы решим, что с него достаточно. А пока заключенный № 1497 был нашей игрушкой.
Я взял нож с одной из полок и прижал кончик к его лбу. Лезвие было достаточно острым, чтобы сразу же проколоть его кожу.
— Ой, это чертовски больно, — закричал он. — Остановись! Я не могу...
Я посмотрел ему в глаза и огрызнулся:
— Не двигайся, иначе будет намного больнее.
Провел нож к его брови и обратно под другим углом, пока не достиг линии роста волос, а затем вниз к его брови снова. Я закончил букву и поднял нож, чтобы начать писать следующую. Он скулил, его слезы смешивались с кровью, но это меня не остановило. Это заставило меня прижать нож еще сильнее к его коже.
Закончив последнюю букву, я отошел на шаг назад, чтобы полюбоваться своей работой.
ПОЧЕМУ?
Вопрос, на который он мне до сих пор не ответил, теперь будет высечен у него на лбу. И выглядел этот вопрос чертовски здорово.
Я взял зеркало с той же полки
и повернул его так, чтобы заключенный тоже смог полюбоваться моей работой.
— Теперь расскажи мне, — сказал я.
И этот мудак заплакал. Для меня этого было недостаточно. Время раскаяния прошло, пришло время сказать мне правду.
Одной рукой я схватил его затылок, а другой, в которой всё еще держал зеркало, ударил прямо ему в лицо, как будто вместо зеркала у меня был чертов пирог, и закричал:
— Почему?
— Она трогала меня.
— Продолжай.
— И... и... мне нравилось, как она трогала меня.
Я наклонился к его уху. Если бы он не вонял так сильно, я бы его откусил.
— Это тебя не оправдывает. Ей всего семь лет, ты, больной ублюдок.
— Я люблю ее.
— СЕМЬ.
— Но я люблю ее.
— Ты, блядь, не любил ее. Если бы любил ее, то не засунул свой член в ее задницу.
Заключенный № 1497 долго точно не продержится. Не потому, что мы были готовы убить его, а потому, что инфекция уже проникла в него из-за других пыток, которым его подвергли. Он блевал желчью в своей камере, и он перестал есть. Его кожа стала желтой. Тело отказывало. После сегодняшнего дня, с покалеченным лицом, он будет умолять меня оставить ему простыню в камере, чтобы повеситься.
Но я не был хорошим.
— Она любит меня, — прошептал он.
— Семь лет, — я повысил голос, — семь, — повторил снова. Повторяя слово снова и снова, я подошел к шкафу и взял лом. Мне он нравился больше, чем бейсбольная бита. Крюк в конце позволял мне вспороть кожу после того, как я хорошо по кому-нибудь шарахну.
Я прицелился над головой и ударил, нанеся металлом рану на его груди. Конец порезал его так сильно, что отрезал половину соска. Тот просто стал болтаться, свисая, ожидая, чтобы я его отрезал.
Заключенный не завопил. Не заплакал. Даже слезинки не пролил.
Ему было нечего терять.
Я
уже видел этот взгляд очень много раз.
— Я...






