Застрянешь в чужой эпохе — и последствия могут быть серьёзными».
«Какими?»
— побудила я его.
«Смерть,
— ответил он. —
Разрушение. Взрыв пространственно-временного
континуума и жизни, какой мы её знаем».
Сомневаюсь, что папа хотел напугать меня. Думаю, он просто хотел, чтобы я знала, понимала. То, что мы делаем — то, что всегда делали Пэриши, — имеет значение. Даже в моменты своего цинизма я не думаю, что папа когда-либо
по-настоящему
верил, что работа, которую мы проделали, была напрасной. Но это не помешало мне увидеть предзнаменование смерти и разрушения, когда я впервые увидела путешественника.
Он был высоким — вдвое выше меня — и широкоплечим, гора плоти и костей. Папа, казалось, не обеспокоился, но я знала, что, если бы я была там одна, я бы не смогла справиться с этим путешественником так, как это нужно было стражу. Я была слишком маленькой, а он был слишком большим. Вот тут-то и появился страх.
Но любопытство было сильнее. Я только начала изучать историческую моду — полезный показатель, когда пытаешься определить происхождение путешественника, — но я могла, как минимум, точно определить его принадлежность к Европе семнадцатого или восемнадцатого века. В то время я всё ещё пыталась овладеть латынью и греческим, поэтому понятия не имела, на каком языке он говорит, но это не имело значения. Отец знал всё, чего не знала я, и ещё кое-что. Я следовала за папой, как тень, наблюдая за языком его тела и выражением лица, когда он вёл путешественника обратно к порогу, из которого он вышел.
Некоторым вещам просто нельзя научиться из книг.
Теперь я стою напротив путешественника, который совершенно не похож на того первого. Это крестьянская девушка, с завесой чёрных волос, закрывающих её лицо, и чёрным подозрительным глазом, выглядывающим из-под прядей. Она ниже меня ростом, но кинжал в её руке делает её такой же опасной, как и мужчина, который возвышался надо мной много лет назад. И всё же я не боюсь.
Какая разница за шесть лет.
— Ты кто такая? — рявкает она на меня по-японски.
По крайней мере, мне
кажется
, что такими были её слова. Реплика сказана в более формальном стиле, чем
современный японский. Судя по её одежде, держу пари, что это ранний средний японский язык
1
, и это крайне прискорбно. Я гораздо лучше владею современным диалектом.
Я поднимаю руки перед собой, желая показать, что я не представляю угрозы.
— Друг, — отвечаю я. — Я хочу помочь тебе.
Ну, думаю, я сказала именно это. Я придаю своему лицу ту же гримасу сочувствия, которую всегда использовал папа, на всякий случай.
Она прищуривает глаза.
— Где я? Я не узнаю это место.
— Лес, — говорю я ей, — где иногда оказываются заблудившиеся люди.
Обычно я не так прямолинейна в своих ответах.






