Того младенца, что доверчиво тянул ручки к своей родной матери, так и не сумевшей прижать родное дитя к сердцу. Того младенца, что цеплялся за отвороты черного камзола своего «отца», заглядывал в карие глаза и будто бы кричал: «Но я ж не виноват!»
У него есть еще несколько
минут. Несколько последних, особенно страшных минут, когда понимаешь, что все кончено, и все, что у тебя осталось — только эти минуты. Минуты, когда ты лежишь, едва дыша, чувствуешь, как жизнь уходит с каждой каплей крови, и слышишь, как рядом воет в истерике та, что смерти тебе желает. Искренне, ни капли не жалея. Минуты, когда слышишь, как тебя снова предают… На сей раз это твоя охрана. Это те, кто должен был закрыть тебя своим телом, потому что ты их король, а они твои верные слуги; они ведь присягали тебе, они лебезили перед тобой, клялись, что до гроба рядом будут, а теперь… А теперь ты совсем один; лежишь в луже собственной крови и слушаешь, как в панике трусливо убегают они, бросив тебя умирать среди чужих. Еще несколько минут… Последних. Только изменить ты уже ничего не можешь. И уже не важно, кем ты был пять минут назад — вдруг понимаешь, что такая же ты муравьишка в этом мире, как и все остальные. Ты не король уже. И даже не человек. Ты кусок истекающего кровью мяса с костями, и уже завтра тебя закопают в землю на радость червям, которым абсолютно наплевать, король ты или нищий попрошайка с той площади, с которой уже слышны клич зазывал и детский смех. Тебя не станет, а они и не заметят. Интересно, хоть одна слезинка скатится по чьей-нибудь щеке, когда на крышку гроба упадет первая горсть сухой земли? Хоть кто-нибудь вздохнет тоскливо? Хоть кто-нибудь помянет добрым словом? Страшное озарение пришло вдруг: вряд ли. Как грешнику на кресте, познавшему истину, вдруг захотелось закричать: «Простите!» Только сил
уже нет, сознание меркнет, веки тяжелеют… Да и некому кричать — нет дела до него никому: ни братцу нареченному, ни Кристине, ни их защитничкам, среди которых и тот, кто когда-то был другом светловолосому тихому мальчишке.
Ясное небо вдруг потемнело. Филипп из последних сил приоткрыл глаза, желая видеть, как гром небесный разразит его, нераскаянного грешника… Но нет, все так же небо чисто, все так же солнце светит — всего лишь тень склонившегося над ним бывшего друга.
— Адриан, — почти беззвучно дрогнули его губы, выпуская струйку крови.
Но маркиз не радуется его смерти. Он с тоской смотрит на Филиппа, а видит картину, которую до смерти помнить будет: как умирала Полина на его руках, а из разбитых губ ее вот так же текла кровь.
— Ты сам виноват, Филипп, — не нашлось у Адриана больше слов для друга, пусть и бывшего.
— Я знаю.






