Руки на руле дрожат, и я вижу в зеркале заднего вида, как бледна Саша. И как она смотрит на меня…
Блть!!! Кравченко не пи*дит, ребенок его. Его, сука, а не мой! Сильнее ударил по газам, чтобы заглушить голос истерящего от радости Кравченко, и…
– Денис, осторожно, - вскрикнула Саша, и последним, что я почувствовал было то, как она дотронулась до моего плеча.
Машину закружило, раздался дикий визг колес и скрежет металла. Щеки, шею полировали мелкие осколки стекол, и разрывали крупные. Подушка безопасности почему-то не сработала, рот наполнился кровью, и я провалился в темноту.
ГЛАВА 20
Первое, что я слышу – звон. Тонкий, противный. А затем на меня обрушиваются странные ощущения: привкус крови во рту, боль в шее и резь на коже лица. Дышать тяжело, мне будто что-то мешает.
Но пошевелиться невозможно.
Моргаю, и проваливаюсь в темноту, а затем снова открываю глаза.
Время замедлилось, почему-то не слышно ничего, кроме шума.
… мы ведь разбились! Я помню, как мы ехали, Илья
говорил о ребенке, а затем машину закружило, словно на дороге был гололед. И мы… мы разбились, да. Дикий визг шин, звуки клаксонов – это я помню.
Но почему я не могу пошевелиться? Меня… Боже, меня парализовало?
Шея не слушается, я лежу на боку, и смотрю на дорогу снизу, сквозь разбитое окно. Щеку печет от боли, и этот гадкий металлический привкус… я умираю? Я не хочу умирать, я же ничего не успела! Совсем ничего! Ребенку не радовалась, а есть ли еще этот ребенок? Я… да, я хочу стать мамой, хочу увидеть, как сын сделает первые шаги, как пойдет в школу с букетом астр. Как придет с выпускного пьяный, как поступит в университет. Свадьбу его хочу увидеть!
И свою жизнь бы прожить. С мамой ругаться, жалеть отца, любить Дениса. Да просто жить, а не умирать вот так, лежа посреди дороги в разбитой машине.
Но никаких звуков нет, хотя я вижу, как столпились люди в двух
десятках метров, прямо на дороге. А осколки, разлетевшиеся по графитной дороге, так красиво блестят…
– …нись! Саша, очнись! Ты жива? Сашенька, ты…
Голос – первое, что я слышу. Он перебивает звон в голове, помогает справиться с дурнотой, но пошевелиться я все еще не могу.
– Денис, - хриплю, и горло дерет так, будто я не воздух выдыхаю, а кровь.
– Надо выбираться, милая. Сейчас… сейчас я, подожди, - я его не вижу, но слышу, и это уже радует. Даже если это предсмертный бред. – Машина может загореться, ты позвоночник не повредила?
На плечо ложится горячая ладонь, и мне удается повернуть голову. Шея задеревенела, но это движение будит мое тело. Раньше я его не чувствовала, но теперь меня сметает целым океаном не самых приятных ощущений.
– Больно. Денис, очень больно, - плачу от ужаса, ведь болит абсолютно все. Даже то, что, кажется, болеть не должно.
Меня будто вспороли, и натерли наждачной бумагой.






