Как человек зрелого возраста, Кераю пошел шестой десяток, потомок Кулена с каждым годом становился все более желчным и раздражительным.
Ему не нравился обрюзгший и мерзкий серебряноплечий Марк Паврет. Ворон, которого бы давно стоило отправить на заслуженную пенсию. Но тот занимался нужным делом – пробовал блюда Императора, проверяя, не отравлены ли они. К тому же, Марк оказался столь предан Кераю, что готов был лизать подметки сапог Императора без всякого возражения, если бы ему приказали.
Владетель почти всех просвещенных и цивилизованных земель Центрального материка не любил Конструкт. Город, разросшийся в целое государство, вызывал у Императора тягучую, черную, как сама Скверна, и мучительную мигрень. Стоило выйти за пределы дворца или хотя бы взглянуть вниз с высокого балкона, как голова начинала кружиться от бесчисленных огней, нескончаемого
сонма голосов, звона железа, скрипа колес, мерзкого запаха прогорелого угля и смрадного духа людей.
Но наиболее остро, так сильно, как только возможно, Император ненавидел собственный дворец. Твердыня-на-семи-холмах, окруженная с востока грязным озером, а с других сторон глубокими рвами, которые со временем расширили до каналов, была самым мрачным местом в Конструкте.
Именно здесь Уриш стал безумным. Керай то тут, то там до сих пор находил отголоски пребывания последнего короля Конструкта. Камень в столовой изначально был темнее и сохранил следы зубила, потому что приходилось снимать верхний слой. Уриш под конец своей жизни писал прямо на стенах «послания потомкам», макая пальцы в иноварскую краску, вывести которую не представлялось возможным.
Порой на дорогой и старинной мебели в забытых закутках еще можно было встретить послания свергнутого правителя. «Беги», «привет, милые кролики», «спроси у Вильхорта», «да кто вы такие?», «тогда натравим пауков», «капуста,
да, да, капуста, пусть ее и едят».
Каждый раз Керай с содроганием читал кривые строчки. Ему казалось, что мертвый король разговаривает с ним, насмехается, испытывает на прочность. И всегда нахождение очередной нацарапанной писульки заканчивалось грандиозной проверкой всей мебели и выбрасыванием испорченной. Однако вскоре, будто по велению сиел, послания обнаруживались за изголовьем кровати, на ножке стула или под подсвечником. И все опять повторялось.
Керай чувствовал, что и сам сходит с ума. Но вместе с тем понимал, что Твердыня-на-семи-холмах – самое безопасное место во всей Империи. И терпел. Отчего внутри еще более раздражался. Но вместе с тем пытался не дать прорваться эмоциям наружу. Иными словами, Императора вряд ли можно было назвать счастливым человеком.
Оттого редкие и невероятно важные посетители – других к потомку Кулена попросту не пускали – необычайно оживляли Керая.






