Все в прошлом»…
Я унижалась? Да. Я стелилась. Я вынула сердце и бросила ему под ноги, а он переступил через него и пошел дальше в свою счастливую жизнь без меня. Наверное, это я его научила… переступать. Все правильно – не заслуживала я второго шанса, потому что сама все испортила, нарушила единственно верный расклад, в котором я – только его женщина, а он – только мой мужчина.
Прикрыв слезящиеся глаза, воскресила в памяти наше прощание: вот он стремительно шагает через взлетную полосу к машине, вот открывает дверь, вот напряженно застывает на мгновенье, и мне на секунду кажется, что еще не все потеряно, что он все-таки обернется. Все во мне мучительно замирает, и тут же резко устремляется к нему, как спущенная с цепи псина – к хозяину… Но Артур садится в машину, хлопает дверь, и все то, что к нему ринулось, пружиной отскакивает обратно, ударяя что есть сил между ребер. Задыхаясь, гляжу вслед его отъезжающей машине. И это все равно, что смотреть на свой объятый пожаром дом и понимать, что больше никогда не сможешь в него вернуться.
Жуткая боль затянулась на горле удавкой, а не пойми откуда взявшийся посреди сентября снег оседал в волосах пеплом того пожарища.
Казалось, я умру, если он уйдет…
– Сень, доча, ну ты чего? Тебе двадцать три всего, знаешь сколько у тебя еще таких Вершининых будет? – не вытерпел отец.
– Таких не будет, – прошептала я. – Таких, как он… больше нет.
– Сеня…
– Мам, знаешь, я, наверное, прогуляюсь.
– Да куда ты в таком состоянии?! – забеспокоилась мама.
– Все нормально. До набережной пройдусь. Я соскучилась по океану.
Вышла из-за стола, схватила парку и, больше ни на кого не оглядываясь, побежала вниз
по ступеням.
То, что еще пару часов назад сыпало мне на голову снегом, сейчас сеяло мелкой противной моросью, и было это очень удобно – непонятно ведь, что на щеках – дождь или слезы. Впрочем, не то чтобы я так уж переживала на этот счет. Никто бы моей слабости не увидел, потому что кроме меня не было желающих прогуляться в такую погоду. Я бродила по опустевшим улицам практически в полном одиночестве, и лишь его «Я люблю другую», убегая от которого, я то поднималась вверх по многочисленным избороздившим город лестницам, то спускалась вниз, следовало за мной по пятам.
В конце концов, я оказалась на небольшой смотровой площадке, заросшей бурьяном и заваленной скелетами поломанных штормом деревьев. Город детства лежал у ног, свернувшись, как кот, калачиком. Я всматривалась в желтые глаза домов, но ничего… ничего внутри даже не екало, не приносил облегчения сам факт того, что я здесь. Потому что на самом деле уже очень давно домом для меня стал Артур Вершинин, а не этот затерявшийся в океане остров, не эти кривые несуразные улицы и налепленные кое-как дома. И не сюда мне так важно было вернуться.






