Наверное, он был уверен, что я уже никуда от него не денусь, и, когда связывал меня, затягивал узлы не слишком туго, а, читая молитвы, погружался в некий транс. Иногда он садился на край лавки и бубнил, прикрыв глаза, а потом замолкал, и мне казалось, что его сморил сон. В один из таких моментов мне удалось освободиться от веревок. Бросившись бежать, я понимала, что он, скорее всего, убьет меня, если догонит, но терять мне было нечего. Савелий спохватился слишком поздно: я успела выскочить из погреба и подняться по лестнице, когда до моего слуха донеслись его далекие проклятия. Через пару мгновений я уже была за пределами церкви и скрылась в лесу. Спрятавшись под елью, я сидела не шевелясь, и он не смог меня найти, хотя бегал неподалеку, чертыхаясь и рыча от ярости.
Было очень холодно, кое-где лежал талый снег, и повсюду желтели апрельские первоцветы. Если учесть, что в плен
я попала в сентябре, а теперь, судя по цветам, была поздняя весна, то выходило, что с тех пор прошло примерно полгода, но может, и полтора, а то и два с половиной: в моей темнице не было рассветов и закатов, все это время там тянулась бесконечная ночь. Я просидела под елью до темноты и вся окоченела, а когда наконец решилась выбраться из укрытия, то не почувствовала ног. Я испугалась, что отморозила их и не смогу идти, но мне повезло, кровообращение восстановилось, и к утру я доковыляла до своего поселка. Какое же это было счастье – увидеть знакомые улицы и дома! Я разрыдалась от радости, думая, что все мои мытарства позади, но это были лишь иллюзии, которые вскоре испарились.
Дом моих родителей оказался пуст, а окна в нем – заколочены. Я отправилась к дому жениха и долго стучала в калитку, но мне никто не открыл, а из дома напротив выглянула соседка и, едва завидев меня, тотчас исчезла. Я окликнула ее, потом постучалась в ее дом, но она так и не вышла, а ее силуэт темнел за окном. Тогда я отправилась к одной из своих подруг, но она не узнала меня – вероятно, мое лицо, грязное и еще горевшее от ударов кнута, сильно изменилось, а я, не имея языка, не могла назвать свое имя, лишь мычала и размахивала руками в надежде объясниться жестами, которые, конечно же, трудно было понять. Впрочем, подруга и не пыталась, а когда я взяла палку, чтобы написать пару слов на земле, она испуганно закричала и убежала в дом. Все мои попытки пообщаться с жителями поселка заканчивались одинаково: люди меня не понимали, пугались и спешили отойти подальше. Если я проявляла настойчивость – догоняла их или преграждала им путь – в меня швыряли камни, как в злобную назойливую псину. Какая-то сердобольная старушка дала мне булку хлеба и горсть монет, приняв за попрошайку, но остальные гнали меня, крича, чтобы я проваливала туда, откуда пришла.






