ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Быть юным трудно во все времена, даже в относительно травоядные. Жить вообще трудно — и когда только входишь в жизнь, и когда из нее уходишь. Но по-настоящему интересно и важно только трудное — о чем, собственно, вся русская литература. Ту же линию продолжает и этот роман. На санях Акунин Борис Быть юным трудно во все времена, даже в относительно травоядные. Жить вообще трудно — и когда только входишь в жизнь, и когда из нее уходишь. Но по-настоящему интересно и важно только трудное — о чем, собственно, вся русская литература. Ту же линию продолжает и этот роман. Annotation Быть юным трудно во все времена, даже в относительно травоядные. Жить вообще трудно — и когда только входишь в жизнь, и когда из нее уходишь. Но по-настоящему интересно и важно только трудное — о чем, собственно, вся русская литература. Ту же линию продолжает и этот роман. Акунин-Чхартишвили ФЕВРАЛЬСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ ТУЖИЛКИ «UN ADOLESCENT D'AUTREFOIS»3 ТЕОРИЯ БРАКА ТУЧКОВ-ЧЕТВЕРТЫЙ КНЯЗЬ ВАСИЛИЙ НА ДНЕ ВСЯ ЖИЗНЬ ВПЕРЕДИ Тессараконтамерон ПЕРВЫЙ ДЕНЬ ПРЕКРАСНАЯ ЕЛЕНА ВТОРОЙ ДЕНЬ Глава 2 ТРЕТИЙ ДЕНЬ Глава 6 ДЕВЯТЫЙ ДЕНЬ Часть вторая. L'ECHELLE D'AMOUR М УРОК ПЛАВАНИЯ ПО МАЛОЙ СПАССКОЙ ИД МАРТА БЕРЕГИСЬ СЕН-МАРК ПРОЩАНИЕ ДНЕВНИК 1977 FELIX JUSTINA МЭРИ НАСТЯ ПО НАПИСАНИИ СЖЕЧЬ FOOL’S DAY Глава 40 Примечания 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 Акунин-Чхартишвили НА САНЯХ Роман ФЕВРАЛЬСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ ТУЖИЛКИ Катать

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

У него фазер скрипач-лауреат, ездит по фестивалям, валютные командировочные, все дела, у Мишки аж два джинсовых костюма, кроссовки — охренеть, на метро вообще никогда не ездит, а говор — прямо МХАТ: «четверьх-наверьх». Но он — Фишер. Как в девятнадцатом веке их не допускали в высший свет, будь ты хоть миллионщик, так и теперь.

С другой стороны, в «команде» Совы не все такая уж белая кость, серебряная ложка во рту. Серый ни по одному параметру не проходит, и почему его там за своего держат — тайна неразгаданная. Фред Струцкий по всем признакам «мидл-класс». Батя у него всего лишь главред многотиражки, сам он третий год дотаскивает одни и те же вконец

слинявшие «левисы», денег у него никогда нет, без стипухи сидит. У Баклажана, хоть он сын секретаря обкома, прикинут по высшему классу и всегда при бабосах, тоже большой дефект — он на самом деле Нурымжан Мирзабаев и немосквич, ему по-хорошему полагалось бы корешовать со своей «Азией».

Но тут вот какая штука. Кого Сова признал элитой, те и элита. А что он — крем де крем, это ни у кого сомнений не вызывает. Фазер у него — главный редактор газеты «Колхозная жизнь». Никто ее, само собой, не читает, не «Советский спорт» и не «Литературка», но это орган ЦК, и папаша — член Центральной ревизионной комиссии. На курсе родитель такого калибра только у Совы. Журфак ведь не МГИМО и не ИСАА, тут особенных мажоров нет. Бoльшая часть — вроде Струцкого, дети среднемелкой журналистской плотвы. А Сову декан увидит где-нибудь в коридоре — обязательно подойдет, спросит, как Иван Кононович, да как идет учеба. Учеба у Совы идет хреново, половину лекций он прогуливает, сессии еле сдает — но прогулы ему прощают, зачеты в конце концов обязательно ставят, и «трояки» натягивают. Ройялти есть ройялти.

Нет, не только в фазере дело, чего душой кривить. От Совы исходит… Победительность? Уверенность, что он на всё имеет право? Взгляд, выражение лица такие, словно он моментально тебя взвесил, измерил и счел себе не ровней, да и вообще — не заслуживающим августейшего внимания. Входит в аудиторию — на него смотрят. Появится в курилке — короткая тишина, а потом (не все конечно, но многие) начинают говорить так, чтоб Сова прислушался и, может быть, как-то откликнулся.

У Марка была внутренняя игра, даже не игра, а целая система, помогавшая понимать других людей: найти каждому знакомому литературный прототип. В прошлом году отчим научил, у них тогда еще были нормальные отношения. Отчим сказал: «Художественная литература затем и нужна, что она помогает понимать других людей. Потому что, пока читаешь хорошую книгу, ты — не ты, а другой человек. Пьер Безухов, или Алексей Турбин, или даже женщина, Анна Каренина. У настоящего писателя все герои, даже эпизодические, живые. Лучше всех в этом смысле Лев Толстой.