ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Быть юным трудно во все времена, даже в относительно травоядные. Жить вообще трудно — и когда только входишь в жизнь, и когда из нее уходишь. Но по-настоящему интересно и важно только трудное — о чем, собственно, вся русская литература. Ту же линию продолжает и этот роман. На санях Акунин Борис Быть юным трудно во все времена, даже в относительно травоядные. Жить вообще трудно — и когда только входишь в жизнь, и когда из нее уходишь. Но по-настоящему интересно и важно только трудное — о чем, собственно, вся русская литература. Ту же линию продолжает и этот роман. Annotation Быть юным трудно во все времена, даже в относительно травоядные. Жить вообще трудно — и когда только входишь в жизнь, и когда из нее уходишь. Но по-настоящему интересно и важно только трудное — о чем, собственно, вся русская литература. Ту же линию продолжает и этот роман. Акунин-Чхартишвили ФЕВРАЛЬСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ ТУЖИЛКИ «UN ADOLESCENT D'AUTREFOIS»3 ТЕОРИЯ БРАКА ТУЧКОВ-ЧЕТВЕРТЫЙ КНЯЗЬ ВАСИЛИЙ НА ДНЕ ВСЯ ЖИЗНЬ ВПЕРЕДИ Тессараконтамерон ПЕРВЫЙ ДЕНЬ ПРЕКРАСНАЯ ЕЛЕНА ВТОРОЙ ДЕНЬ Глава 2 ТРЕТИЙ ДЕНЬ Глава 6 ДЕВЯТЫЙ ДЕНЬ Часть вторая. L'ECHELLE D'AMOUR М УРОК ПЛАВАНИЯ ПО МАЛОЙ СПАССКОЙ ИД МАРТА БЕРЕГИСЬ СЕН-МАРК ПРОЩАНИЕ ДНЕВНИК 1977 FELIX JUSTINA МЭРИ НАСТЯ ПО НАПИСАНИИ СЖЕЧЬ FOOL’S DAY Глава 40 Примечания 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 Акунин-Чхартишвили НА САНЯХ Роман ФЕВРАЛЬСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ ТУЖИЛКИ Катать

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

В «Неоконченной пьесе» есть Герасим Кузьмич Петрин, который за всё башляет, помалкивает-помалкивает, уткнувшись в газету, и вдруг ни к селу ни к городу: «А вот в Сызрани девицей Терещук поймана ворона с голубыми глазами». И все на него ошеломленно пялятся. В чистом виде Баклажан, его стиль.

Вот на кой Сове нужен

Сергей Щербак, Серый, опять повторим, хрен знает. Где Сова, там почти всегда рядом и Серый в своей стройотрядовской форме. В разговорах обычно не участвует, смолит термоядерный кубинский «Партагас», табачные крошки сплевывает, взгляд медленный, тяжелый. Натуральный Азазелло.

Сова-то ясно кто: Воланд. Только молодой, двадцатилетний. Не заматерел еще, но уже ясно, что через сколько-то лет будет решать чужие судьбы и устраивать сатанинские балы. При таком сочетании расчетливости с куражом, да с таким папаней — сто пудов. Пройдет по жизни, как по ковровой дорожке.

Трудней всего в прототипном плане с самим собой. Марку хотелось быть Андреем Болконским, он старался именно так и держаться, но, честно говоря, больше смахивал на Пьера Безухова — той поры, когда тот еще не стал богачом и графом, а был просто хрен с горы, лох незаконнорожденный и только что удостоился попасть в шальную компанию Долохова с Анатолем Курагиным.

Произошло это неожиданно.

Вчера, в субботу, на переменке, после научатеизма, перед французским, подошел Сова и вдруг поздоровался за руку. Лекцию-то он, ясное дело, прогулял.

Марк удивился. Хоть они учились на одном и том же отделении международной журналистики и были в одной языковой группе, никогда раньше не ручкались. Кивнут друг дружке — Богоявленский небрежно, Марк как бы рассеянно — и всё.

А тут Сова говорит, как-то очень попросту, по-дружески:

— Слушай, Маркс, наша ударная бригада

завтра устраивает тужилки по Масленице. Давай с нами.

— Что вы устраиваете? — растерялся Марк. Не ждал такого. И что Сова его «Марксом» назвал, тоже было неожиданно. Раньше обращался по фамилии, и то нечасто. На первом курсе Марк сильно гордился, что уже растет борода (на самом деле пух и перья — потом, когда началась военка, пришлось сбрить), так с тех пор кличка «Маркс» и прилипла. Не самая плохая вообще-то, для журфака.

— А еще русский человек, — ухмыльнулся Сова, но по-доброму. — Надо знать традиции своего народа. Особенно дающие повод выпить. По Масленице на Руси полагалось тужить. Короче программа такая. В шестнадцать ноль-ноль катание на тройках. Я заказал двое саней, там сажают по трое, так что есть одно свободное место. Далее официальная часть — какая не скажу, сюрприз. Потом завалимся к Башке. Его сеструха напечет блинов и свалит, флэт в нашем полном распоряжении.

Лёха Головко жил под присмотром старшей сестры и ее мужа во внешторговском кооперативе, в Кунцеве.