А вы уж, пресветлая Эннариэль, донесите до его сияния господина Домикуса, что его подданные совсем от рук отбились!
Повернулся
ко мне, рявкнул:
— Одеть, увести! В камеру мерзавца!
Потёр руки, бросил довольно:
— Ну вот и дело, считай, раскрыто. Пойду, доложу немедленно. Государь в нетерпении — вестей ждёт.
— Я бы на вашем месте не торопилась, — сказала эльвийка. — Дело ещё не закончено.
Князь в ответ только плечами пожал.
Меня протащили мимо них, и я заметил взгляд Эннариэль, когда меня вытаскивали в дверь. Нехороший такой взгляд.
Проволокли меня по коридору, втолкнули в камеру. Упал я на пол, лежу, всё болит, голова раскалывается, в носу кровища хлюпает, губы распухли, рёбра ноют…
Но мне не до этого. Что за дела? На меня, значит, целая папка с бумагами и фотокарточкой имеется, и я там числюсь в неблагонадёжных? Как же меня тогда в полицию взяли? Или правду сказал покойный народоволец — я предатель, тайный агент? Выдал всех товарищей и в провинцию смылся?
Обхватил я руками голову, лежу, холодею от таких мыслей. Вот если бы знать, как там на самом деле было! Но нет, молчит бывший хозяин тела Дмитрий Найдёнов, отличник учёбы и выпускник полицейской школы. Ни слова, ни мысли. Разбирайся сам, как знаешь.
Постой-ка… Погоди, Димка… Как эльвийка дядьку этого назвала? Князь Васильчиков? Андрей Михайлович?
Вспомнил я блестящего офицера Митюшу, что меня с бомбой в дом полицмейстера прийти уговорил. Кто меня убийцей-народовольцем перед всеми выставил. Того, что стоял надо мной с револьвером и шептал тихонько: «вы мне подходите, господин Найдёнов… ваша губерния должна быть закрыта… Вы бы поняли, будь у меня время всё рассказать…»
И звали этого офицера, блестящего и красивого, Дмитрий Андреевич. По фамилии Васильчиков.
Так что, выходит, злобный князь Андрей Михайлович — его папаша, к гадалке не ходи.
Вот так дела! Берегись, Димка Найдёнов. Не
знаю, что они задумали, но ты в их в планах точно лишний.
Глава 4
Сколько я так в камере просидел, не знаю. Счёт времени потерял. Пить хочется, сил нет. Губы потрескались, коркой покрылись. Чуть шевельнёшь — лопаются. И темнота. То ли глаза от голодухи и побоев ничего не видят, то ли просто тюремная тьма. Жутко мне стало, чего уж там.
Помню, как-то нам экскурсовод в Петропавловской крепости доказывал, что всё чинно-благородно было в царские времена. Никто узников не пытал, кормили-поили, разве только гулять не выпускали… Ага. Посидел бы тут, сразу узнал, какой бывает обед по расписанию.
А вот и бред начался… В темноте появилась ослепительная вертикальная полоса. Дверь открылась, вошла наша эльвийка, с которой мы в Петербург приехали — пресветлая Иллариэль. В руке фонарь небольшой на петле, в одну свечу, эльвийка его внесла и на пол поставила. Дверь закрылась за её спиной.






