— Куда он? — спрашиваю Пирата.
Тот кивает, не успевая даже выдохнуть.
— На чердак. Он всегда так делает, когда устает от внимания.
Но я-то понимаю в чем дело. Дело не в народе, не в вечеринке, а в разболтанных руках Лерки, которые она к нему тянула. Вырвать бы их.
Я уже бегу в сторону чердака, поднимаюсь по скрипучей лестнице, стучу кулаком в закрытый люк.
— Артём! Это я! Аня! Пожалуйста, открой!
Прислушиваюсь, сверху тишина. Внизу орет музыка, все продолжают
веселиться.
Я вдыхаю, сдерживая подступившие слезы.
— Артём, открой, пожалуйста, я войду одна. Я помогу тебе.
Секунда, другая, а потом раздается щелчок замка. Крышка чердака приоткрывается, я быстро залезаю наверх, пока никто не решил вломиться сюда.
Здесь царит полумрак, только одна лампа скудно светит под потолком. Запах пыли и дерева.
Артём стоит у стены, опираясь об нее ладонями, шумно дышит, опустив голову вниз.
— Артём…
Он не оборачивается.
— Не надо было подниматься сюда.
Я приближаюсь на носочках, боюсь, что любой звук может привести к катастрофе.
— Ты был не в себе, я испугалась. Я думала…, — я замолкаю.
Он вдруг говорит не своим голосом, хриплым и низким:
— Хочешь знать, что со мной? Тогда смотри.
Артём резко разворачивается ко мне и задирает футболку до груди. Мой взгляд опускается на его живот. Нет, не живот, а рана, оставшаяся навсегда.
Изуродованная кожа, как выжженная кислотой. Швы, впившиеся в кожу и в душу. Мясо, которое когда-то было телом. Я не знаю, что это: ожог? нож? ад?
Я дышу тяжело, потому что боль подступает к горлу. Но не моя, а его. Меня резко бросает в жар, горло сжимает спазм, подступает тошнота.
— Господи, — шепчу я и отворачиваюсь, закрываю рот ладонью, чтобы не закричать.
Чтобы не вырвало.
Слезы выступают на глазах.
— Вот, — с горькой усмешкой произносит Артём, — вот он я, настоящий, Аня.
Я не могу смотреть,
ужас давит на грудь. Меня предает собственное тело, будто я предаю его.
— Уходи, — тихо и без злости говорит Артём.
Я тут же вытираю слезы, разворачиваюсь к нему и иду. Шатаюсь, но иду.
— Я не уйду.
Он смотрит на меня непонимающе. В глазах злость, обида, боль, стыд, все сразу.
— Я вижу, как тебе плохо, Аня, — цедит он сквозь стиснутые зубы. — Тебя чуть не вырвало!
Я делаю шаг, он пятится назад.
— Не подходи, — шепчет он. — Надо было показать тебе все это с самого начала. Тогда бы ты убежала быстро и без вопросов.
— Возможно, — я слегка киваю головой.
— Мне не нужна твоя жалость.
— Ее и не будет.
Я подхожу ближе, он снова отступает.
— Я боюсь, да, — признаюсь честно, сжимая пальцы в кулаки. — Но не тебя. Я боюсь потерять тебя.
Он зажмуривается, стискивает челюсть.
— Ты понятия не имеешь, каково это – каждый день смотреть на это… на себя… и думать, почему ты вообще выжил.
— Нет. Не имею. Но если ты подпустишь меня к себе, я постараюсь понять.






