— У альвов, что мне присягнули, возникли… небольшие проблемы. И ты эти проблемы решишь.
Я чуть склонил голову, показывая готовность к новому подвигу, хотя отдых мне бы сейчас не помешал.
Глаза опустил еще для того, чтобы Зевс не прочитал в них, что действительно я думаю о его проблемах. Но, приученный вспыльчивым божеством, я хорошо усвоил: не стоит класть голову на наковальню, когда кузнец опускает молот. Поэтому оставил свое мнение при себе.
— Лаксиэль и Тильмиро, — произнес Громовержец, и его тяжёлый взгляд словно цепью сковал мой, выбив все дерзкие и опасные мысли, — находятся сейчас в катакомбах под своей бывшей столицей. И Альв… неистово вопрошает о помощи.
Он сделал паузу, и в этой недосказанности я словно услышал его мысли: «И мне приходится эту помощь оказывать, потому что никчёмные вассалы не справляются с порученной работой на своей же собственной земле».
Помнится, ещё до моего первого визита на ледяную скорлупу, Зевс отправил их на родину для увеличения своей собственной паствы, и в тот раз у них не хватило времени, а сейчас, похоже, у альвов снова что-то не ладится. Только в этот раз они почему-то не могут прервать миссию.
А Зевс, по всей видимости, рассматривает это не как неудачу своих посланников, а как личное оскорбление. И
теперь мне предстоит смыть это оскорбление кровью, в том числе, возможно, и своей.
— Они завязли, — произнес он тоном, в котором прозвучало целое море его презрения к их проблемам. — Но слишком далеко им удалось дойти, и если сейчас отступят, это сильно усложнит моё вторжение. Ты же умеешь быть топором. Так будь им.
Точно. Живое орудие. Инструмент. Вещь.
В Капуе я был гладиатором, и на песчаной арене, сражаясь под рёв толпы, кроме славы, пусть и короткой, был еще шанс на деревянный гладиус, дарующий свободу. Я был орудием для зрелища, для политики, для казней, но всё же человеком, чья воля, чья ярость что-то значила.
Здесь же, на Олимпе, под этими сияющими, бездушными сводами… я стал чем-то иным. Не оружием для зрелищ. Не символом для толпы. Я стал инструментом для решения проблем. Безличным, как рычаг или клин. Меня вновь отправляли туда, где пахло смертью и неудачей, как и всех героев прошлого. Впрочем, все они так или иначе нашли свой конец в прахе и забвении. Лишь Гераклу удалось невозможное — взойти на Олимп после смерти. Не спуститься в сумрачный Аид, а подняться выше самых высоких облаков, к сияющим чертогам самого отца.
А я… Я взошёл сюда при жизни. В каком-то странном, леденящем душу смысле, я все же с Гераклом сравнялся. Он взошел посмертно, а я же — досрочно. Он стал богом за двенадцать величайших деяний, за очищение земли от чудовищ титанического рода. Я же стал одним из многих, кого Зевс вознёс по своей прихоти.






