— И рано или поздно среди моих трофеев будут алтари чужих богов. И часть силы, что в них запечатлена… по воле твоей… отойдёт Предвечной Тьме и приблизит её воскрешение.
Он выпалил это почти единым духом, вцепившись взглядом в сандалии Кронида. Жалкая, отчаянная и безумная сделка: я буду твоим орудием, если ты позволишь моему богу кормиться с твоего стола.
Зевс слушал равнодушно, слегка склонив голову. Ни тени удивления или гнева на его лице. Лишь холодное внимание, будто он рассматривал вдруг заговорившего жука.
— Когда ты присягнул мне, я пообещал поспособствовать возрождению Предвечной Тьмы, дабы она заняла место подле моего трона, — небрежно уронив эти слова, Зевс ухмыльнулся в бороду. — Только вот то, о чём ты с таким жаром изрёк, и так было твоей обязанностью, как присягнувшего Героя.
Тильмиро замер. Его глаза, всего мгновение назад полные лихорадочной надежды, остекленели. Весь его хитрый план оказался не сметливой уловкой, а игрушечным домиком, построенным детской рукой из павшей листвы.
Он попытался что-то сказать. Губы задрожали, обнажив окровавленные дёсны, но не издали ни звука. Вместо этого из горла вырвался странный, булькающий хрип. Казалось, сама его воля, последний оплот, рассыпалась в прах. Его тело, всё ещё придавленное к полу, дёрнулось в странной, беспомощной судороге. Чёрные прожилки на висках вспухли, налившись кровью.
Взгляд бога вновь остановился на мне. Он был тяжёлым, всепроникающим, но уже без той яростной энергии,
что сокрушала альва.
— Твой «День отдохновения», как я посмотрю, не задался, — прозвучал голос Зевса, и в нём, сквозь неизменную мощь, пробилась тончайшая, почти неощутимая нить чего-то, что можно было принять за… сочувствие? — Так что дарую тебе отдых, которого ты жаждал.
Мир моргнул.
Одно мгновение я стоял на сияющем, запачканном кровью мраморе под исполинскими сводами, чувствуя на себе вес взгляда бога и сдавленное отчаяние, витавшее в воздухе. Следующее — и я уже был в тишине.
Знакомой тишине.
Комнаты, где я уже коротал время пару раз. Знакомое ложе, фонтан и стол, заставленный яствами.
Тишина после бури оглушала. В ушах ещё стоял гул от голоса Зевса, а перед глазами словно застыл образ Тильмиро, согбенного, раздавленного, с кровью на лице и пустотой в глазах. Контраст был настолько велик, что тело на миг онемело, не веря внезапному покою.
Я сделал медленный, глубокий вдох. Воздух здесь был стерильным, нейтральным. Ни запаха пыли, ни озона магии, ни сладковатого металлического душка крови. Только тишина.
Скинув одежду, я помылся в фонтане и растянулся на ложе.
Сон пришёл не сразу. Когда я наконец закрыл глаза, перед ними снова проплывали фрески с танцующими тенями и пустое каменное возвышение. Но усталость оказалась сильнее.






