ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Это книга – рассказ о тех временах, когда американцы еще не были пиндосами, сохраняя в себе дух покорителей Дикого Запада. Когда отчаянные десантники с автоматом и парой гранат прыгали на головы панцергренадеров эсэсовской танковой дивизии… и о простом русском парне, волею высших сил попавшем в это время и ставшем одним из наших союзников в борьбе с нацизмом. Это книга о том прошлом, когда мужчины были мужчинами, женщины – женщинами, а сверхдержавы – сверхдержавами. Война Анатолий Логинов Это книга – рассказ о тех временах, когда американцы еще не были пиндосами, сохраняя в себе дух покорителей Дикого Запада. Когда отчаянные десантники с автоматом и парой гранат прыгали на головы панцергренадеров эсэсовской танковой дивизии… и о простом русском парне, волею высших сил попавшем в это время и ставшем одним из наших союзников в борьбе с нацизмом. Это книга о том прошлом, когда мужчины были мужчинами, женщины – женщинами, а сверхдержавы – сверхдержавами. Анатолий Анатольевич Логинов Джеронимо. Война © Анатолий Логинов, 2018 © ООО «Издательство АСТ», 2018 Несколько слов от автора Geronimo! (Джеронимо!) Клич американских парашютистов во время прыжка Книги про людей, попавших в другие времена и смело преобразующих историю, популярны в наше время в нашей стране. Впрочем, не только в наше и не только у нас. Начиная с янки, пытавшегося преобразовать Англию времен короля Артура, и заканчивая целым американским городом, оказавшимся в эпохе Тридцатилетней войны. Я уже и не вспоминаю об от

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Три белесые тени метнулись от кроватей к оружейной пирамиде. И напоролись на двух автоматчиков, терпеливо поджидавших «шурави» в углу казармы. Два автоматных ствола слаженно рыкнули. Голова Сани Кислицина – лучшего друга Толика – превратилась в жуткую, расколотую пополам маску. Две пули калибра семь шестьдесят два в упор – это не лечится.

Летягин и Самсонов – еще двое ребят из его призыва, пережили Кислицина на секунду – очереди душманских «калашей» почти разорвали тела пацанов пополам. Других отчетливых картин той жуткой ночи память не сохранила, только отдельные, разрозненные впечатления. Толик помнил, как, рыча от бессильной тоски и от злости, судорожно жал, жал и жал на спусковой крючок автомата, а очередь, длящаяся обычно несколько секунд, всё не кончалась. Помнил дикий гвалт со всех сторон и пляшущие в сумасшедшей пляске тени. Кто-то стреляет, кто-то дерется, кто-то обхватил голову руками и ползет на четвереньках непонятно куда. А главное, не ясно: кто орет, откуда стреляют, где свои, где чужие…

Почему-то запомнились непрекращающаяся вспышка, трепетавшая где-то слева, да чья-то раскаленная гильза, залетевшая за шиворот. Еще помнилось, как бьется «калаш» в судорогах автоматной очереди.

Беспорядочно палили автоматы. Кидались в рукопашную те, кто добраться до оружия не успел. И тени, тени, тени: мечутся и падают, падают и мечутся… И так без конца вплоть до того момента, как автомат вдруг бессильно качнул раскаленным стволом, захлебнулся и стих. И чей-то воняющий потом и овечьими шкурами силуэт, смутно похожий на человека. И пальцы, свои внезапно онемевшие пальцы, которые никак не могут отщелкнуть пустой магазин… бесконечно долго не могут. И только когда правый бок обожгла чужая сталь, руки ожили. Автомат словно сам по себе взметнулся, целя стволом в чужие, затопленные ненавистью глаза. Чужак отшатнулся, шлепнулся на землю, тут же вскочил. Всех дел – на три секунды. Но их хватило, чтобы ожившие пальцы сменили магазин, ладонь резко дернула затвор, а указательный палец привычно выжал спуск. Отдача тупо ткнула приклад в бедро, но почему-то заныли ребра. А в лицо плеснуло чем-то мягким и теплым. Только времени, чтоб утереться, нет. Новая тень попала под очередь и гулко шлепнулась в пыльный пол, уступая место следующей. Что-то и кто-то вдруг ударом сбоку сорвал крышку ствольной коробки. Пискунов, не понимая, зачем и кому это было нужно, вдруг сообразил, что третья тень тянется к нему ножом. А он практически безоружен. Голова раскалывается от шума, в боку печет и по нему стекает что-то теплое, но Анатолию не до того.

Чужой клинок проворен и неутомим. Вот только что сержант отбил укол в лицо, как лезвие стремительной иглой летит в живот.