ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Петербург второй половины XIX века, время Достоевского. Те же юноши-анархисты и революционеры, те же кабаки и трактиры, то же унижение бедностью и крайней нуждою. И такой же ужасающий произвол чиновно-полицейской машины. Мистика, «бомбисты», нежные души и слабые сердца в борьбе со злом. Приключения, едкое нравоописание поданы в тонкой оправе русской психологической прозы. Вкус автора и качество текста безукоризненны. Сумерки Антон Лаптев Петербург второй половины XIX века, время Достоевского. Те же юноши-анархисты и революционеры, те же кабаки и трактиры, то же унижение бедностью и крайней нуждою. И такой же ужасающий произвол чиновно-полицейской машины. Мистика, «бомбисты», нежные души и слабые сердца в борьбе со злом. Приключения, едкое нравоописание поданы в тонкой оправе русской психологической прозы. Вкус автора и качество текста безукоризненны. Антон Лаптев СУМЕРКИ Глава первая Маленькая станция, затерявшаяся где-то под Санкт-Петербургом, прямо на тракте, одиноко светила желтоватым огоньком мутных, затянутых инеем стекол оконец. Дикие набеги вьюги бесцельно разбивались о домишко станционного смотрителя, более похожего на крепкую избу крестьянина-общинника, нежели на пункт, в коем усталый путник может наскоро перекусить чем бог послал, покуда ямщик не сменит усталых лошадок на свежих. Происходила наша история в одна тысяча восемьсот шестьдесят четвертом году. Внутри станция выглядела, как и должно выглядеть станции. Она была просторна, в одну большую комнату, с небольшой

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Тем более для поэта, коим я тогда являлся. Однако Лиза приняла сей подарок более чем благосклонно. Даже сверх того, она столь ему обрадовалась, что на некоторое время забыла о церемонии обеда и о гостях, а лишь чирикалась с этой мерзкой птицей. — При упоминании о канарейке Григорий Александрович передернул плечами, словно избавляясь от лишнего груза нахлынувших чувств. — После свадьбы все у нас пошло не так, как мне хотелось бы. Лиза оказалась легкомысленной пустоголовой девчонкой, вздорной и своенравной. С меня словно спала пелена, застилавшая глаза. Я увидал, кто на самом деле передо мною. Увидал и ужаснулся. Лиза на следующий день после свадьбы объявила мне, что, несмотря на наш брачный союз, она оставляет за собою право на личную свободу. Затем потребовала, чтобы я более не читал ей своих стихов, заявив, что они скучны. И, наконец, Лиза все время носилась с этой противной птицей, с канарейкой. Она везде брала ее с собой, и на озера, и на верховые прогулки, и даже в гости, выставляя меня на всеобщее посмешище. Вы, молодой человек, наверняка знаете, что значит в двадцать лет быть выставленными на посмешище в свете. Вы знаете, что творится в возвышенной душе, оказавшейся в таком бедственном положении. Обидные чувства обуревали меня, Иван Иванович. И тогда я, порвав все свои стихи, нашел новую страсть, страсть не менее сильную, хотя, конечно, и не столь возвышенную, сколь возвышено творчество. Я стал заядлым охотником. Ездил по нескольку дней в леса, пропадая там с товарищами. Это была настоящая мужская жизнь, в которую женщины не допускались. Так продолжалось недолго. Моя жена пригласила меня к себе в будуар и заявила, что поскольку ей без сопровождения неудобно посещать балы, то она настоятельно требует от меня оставить, как Лиза выразилась, «свои мужские глупости и охоты» и более времени уделять супруге, то есть ей. Говорит она мне все это, а сама на свою желтую противную птицу поглядывает, что у нее в клетке в будуаре живет. А я, представьте себе, только собрался на охоту. Так и вошел к ней, уже одетый и собранный, с ружьем наперевес. «Вот еще, — говорю, — какие глупости. Меня ждут». А Лиза: «Будете сидеть дома. Я вас об этом прошу». «Как же я охотиться буду?» — возмущенно кричу я, а мы уже через фразу на взаимный крик перешли. «А как хотите!» — кричит она в ответ. Ну, я не удержался, поднял ружье и на канарейку его нацелил. «Так, — говорю, — что ли, я должен при вас, милая женушка, охотиться?» И нажал на курок. А ружье возьми да и выстрели. Знаете, сударь, как это бывает. Думаешь, что ружье не заряжено, а оно оказывается даже и на взводе уже. Вы ведь, Иван Иванович, сразу видно, что не охотник.

— Да, — закивал головою Безбородко, чрезвычайно увлеченный рассказом.