Внутри кареты оказалось ничуть не тесно, как боялся того щепетильный Иван, стеснявшийся, как бы не пришлось обеспокоить своим присутствием графа. Однако же все обошлось.
Граф и Безбородко некоторое время молча разглядывали друг друга, словно примеривались, с чего начать разговор. Первым заговорил Григорий Александрович:
— А признайтесь, сударь, что вы приняли меня за черта, когда я вошел. Или даже ждали оного и никого другого, а тут как раз я подвернулся. А? Нет, мне сие даже приятно и льстит моему самолюбию. Но все же скажите, вы ведь со смотрителем черта ждали, ведь так?
Иван принужден был согласиться и даже прибавил, что станционный смотритель до сих пор видит в нем нечистую силу. Услышав это, граф, взметнув удивленно брови, громко хмыкнул и произнес:
— Да смотритель сам какой-то странный. Должно быть, это от постоянного одиночества. Он, весьма вероятно, и водочку в одиночестве попивает. И разными мистическими штуками балуется. Особенно когда напьется.
— Нет, он водки уже с год как не употребляет! — тут же бросился на защиту нового знакомого Безбородко. — А мистикой интересуется потому, как посыл свыше имеет.
Слова его были сказаны с такой трогательною убежденностью в правоте Колобродова, что вызвали невольную улыбку на лице графа.
— Да вы, молодой человек, должно быть, поэт, — заметил он, пытливо глядя в огромные синие глаза Ивана.
Безбородко покраснел, словно невинная девица, у которой жених допытывается перед самой свадьбой, готова ли она к первой брачной ночи.
— Да, немного, — признался он, к вящему удовольствию графа, имевшему страсть выпытывать у людей их душевные наклонности.
— Я в молодости, вот то есть в вашем возрасте, тоже писал, — неожиданно объявил Григорий Александрович. — Да только бросил потом.
— Почему так? — живо спросил Иван, прятавший в дорожном сундуке своем заветную тетрадь со стихами.
Граф, желая потянуть время, а может, из соображений более глубоких, отодвинув прикрывавшую окна кареты драпировку, выглянул наружу, оглядел несколько более внимательно, чем оно обычно нужно, поля, мимо которых неслась карета, и только после этого сказал:
— Я, молодой человек, признаюсь, давно не вспоминал эту историю, происшедшую в моей жизни много лет назад. Только ваша открытость и благородное поведение пробудили в душе моей сии воспоминания. Да и возвращение на родину тоже сыграло свою роль. Знаете, русская речь, давно не слышанная, и наши просторы — все это так подействовало, взволновало. Я ведь не только в Баден-Бадене жил. Там наших, русских то есть, много. Я больше по Италии ездил. Два года с лишком не был в России. Весь италийский полуостров изъездил. Был и в Вероне, и в Венеции, и в Неаполе. Рим, конечно, тоже оглядел весь. Даже на Сицилию заезжал. Но это так, более для охоты на козлов.






