ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Петербург второй половины XIX века, время Достоевского. Те же юноши-анархисты и революционеры, те же кабаки и трактиры, то же унижение бедностью и крайней нуждою. И такой же ужасающий произвол чиновно-полицейской машины. Мистика, «бомбисты», нежные души и слабые сердца в борьбе со злом. Приключения, едкое нравоописание поданы в тонкой оправе русской психологической прозы. Вкус автора и качество текста безукоризненны. Сумерки Антон Лаптев Петербург второй половины XIX века, время Достоевского. Те же юноши-анархисты и революционеры, те же кабаки и трактиры, то же унижение бедностью и крайней нуждою. И такой же ужасающий произвол чиновно-полицейской машины. Мистика, «бомбисты», нежные души и слабые сердца в борьбе со злом. Приключения, едкое нравоописание поданы в тонкой оправе русской психологической прозы. Вкус автора и качество текста безукоризненны. Антон Лаптев СУМЕРКИ Глава первая Маленькая станция, затерявшаяся где-то под Санкт-Петербургом, прямо на тракте, одиноко светила желтоватым огоньком мутных, затянутых инеем стекол оконец. Дикие набеги вьюги бесцельно разбивались о домишко станционного смотрителя, более похожего на крепкую избу крестьянина-общинника, нежели на пункт, в коем усталый путник может наскоро перекусить чем бог послал, покуда ямщик не сменит усталых лошадок на свежих. Происходила наша история в одна тысяча восемьсот шестьдесят четвертом году. Внутри станция выглядела, как и должно выглядеть станции. Она была просторна, в одну большую комнату, с небольшой

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Да еще разве что титул ваш. Все!

Граф некоторое время молчал, склонив голову и думая о чем-то своем, а затем произнес:

— Это вы все испортили. Теперь я это понял, безусловно понял. Я ранее не мог никак понять, кто же виновен в том, что страна таковой стала. Я уехал из одной страны, а вернулся в совершенно другую. Раньше я мог совершенно свободно делать то, что захочу, прямо у себя в особняке, а ныне вот приходится ютиться по чужим квартирам. Боже мой! — неожиданно вскричал Драчевский. — Это невыносимо! Такой вот червь все испортил! Куда же мне теперь ехать, где искать той власти, коей я лишился? Один мой знакомый, тоже граф, посоветовал ехать в Трансильванию. Там, как он уверял, имеется еще та толика власти над грязью, которую я здесь утерял уже навсегда. О каких свободах вы толкуете? Кому что хотите дать? Какое освобождение? Да эти же самые мужики, которых вы из наших ежовых рукавиц выдернули, они же вас самих потом на вилы поднимут. Не верите? Зря. Поднимут, можете не сомневаться. Мужиков надобно держать вот так вот! — Тут Григорий Александрович сжал свой кулак с такой силою, что аж пальцы хрустнули. — Чтоб никто и не пикнул. Пороть, жечь, пытать! А только дал слабину, то тут же тебя самого съедят.

Долгорукова встала из-за рояля, подошла к графу и ласково положила ему руку на плечо.

— Гриша, а не пора ли нам? — загадочно спросила она.

Драчевский тотчас же приободрился, сменив гневный тон на спокойный.

— Да, пожалуй что, пора. Знаете, Иван Иванович, мне импонирует ваша целеустремленность и преданность любви. А потому я решил вознаградить вас. И даже два раза!

— Ты добр, мон шер, — заметила княгиня, потягиваясь и изгибаясь, словно кошка.

— Во-первых, я решил подарить вам мою жену Лизу! — громко объявил Драчевский. — А во-вторых, вы станете свидетелем удивительнейшего научного открытия. Сколько лет подряд я бился над ним. Сколько мне пришлось из-за своего служения науке пережить.

Только сейчас Иван стал замечать необычный блеск, появившийся в глазах графа. Это был блеск безумца, находящегося в полнейшей уверенности в том, что он здоров.

Григорий Александрович встал посреди гостиной и раскинул руки.

— Я буду равен Богу! Понимаете, Иван Иванович? Равен Богу! Я верну молодость. У меня имеется секрет. Это самая большая тайна Вселенной, которую я раскрыл. Да, мне это удалось, — с гордостью объявил граф, обращаясь к молодому человеку. — Можете себе представить, что в каждом человеке имеется некий запас жизненных сил. Этот самый запас таится в его сердце. И в самый ужасный момент, в момент наивысшей боли, этот запас жизненных сил можно вырвать. Надобно только постараться. Доселе мне этого сделать не удавалось. Все, кто у меня побывал, были не подходящими для этого. И тут такая удача.