ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Петербург второй половины XIX века, время Достоевского. Те же юноши-анархисты и революционеры, те же кабаки и трактиры, то же унижение бедностью и крайней нуждою. И такой же ужасающий произвол чиновно-полицейской машины. Мистика, «бомбисты», нежные души и слабые сердца в борьбе со злом. Приключения, едкое нравоописание поданы в тонкой оправе русской психологической прозы. Вкус автора и качество текста безукоризненны. Сумерки Антон Лаптев Петербург второй половины XIX века, время Достоевского. Те же юноши-анархисты и революционеры, те же кабаки и трактиры, то же унижение бедностью и крайней нуждою. И такой же ужасающий произвол чиновно-полицейской машины. Мистика, «бомбисты», нежные души и слабые сердца в борьбе со злом. Приключения, едкое нравоописание поданы в тонкой оправе русской психологической прозы. Вкус автора и качество текста безукоризненны. Антон Лаптев СУМЕРКИ Глава первая Маленькая станция, затерявшаяся где-то под Санкт-Петербургом, прямо на тракте, одиноко светила желтоватым огоньком мутных, затянутых инеем стекол оконец. Дикие набеги вьюги бесцельно разбивались о домишко станционного смотрителя, более похожего на крепкую избу крестьянина-общинника, нежели на пункт, в коем усталый путник может наскоро перекусить чем бог послал, покуда ямщик не сменит усталых лошадок на свежих. Происходила наша история в одна тысяча восемьсот шестьдесят четвертом году. Внутри станция выглядела, как и должно выглядеть станции. Она была просторна, в одну большую комнату, с небольшой

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— Благодарю покорно, — несколько смущенно ответил тот.

Тетушка хоть и была с золотым сердцем, однако, как и все мы, когда дело касается наших интересов, несколько переступала через приличия. Вот и сейчас она вознамерилась показать миллионерше, жадно смотревшей на Ивана, нарочно посаженного прямо напротив нее, насколько в хорошую сторону отличается ее примерный племянник от других молодых людей, хотя бы от художника.

— Что, Родечка, дела твои с рисованием не шибко хорошо идут? — несколько высокомерно спросила Аглая Ивановна Ломакина.

Тот лишь хмыкнул куда-то в шейный платок.

— Невозможно же враз стать знаменитым! — неожиданно вступилась за художника Софья. — Даже будучи чрезвычайно талантливым.

— Благодарю вас, Софья Семеновна, но я и сам могу себя защитить, — сказал Ломакин. — К сожалению, до настоящего таланта мне далеко, вот и приходится жить впроголодь и ютиться на чердаке.

Сказал он это совершенно будничным тоном, нисколько не жалуясь и не гордясь своею нищетой, как это делают иные начинающие художники и вообще люди творческих профессий.

— Очень хорошо, Иван Иваныч, что вы пришли, — обратился генерал к своему бывшему секретарю. — Мне надобно посоветоваться с вами по одному чрезвычайному делу. Кстати, прошу любить и жаловать, Аделаида Павловна Земляникина.

Иван посмотрел на купчиху своими голубыми, широко раскрытыми глазами, подошел и поцеловал протянутую руку.

— Иван Иванович Безбородко.

— Ну пойдемте, друг мой, пойдемте в мой кабинет, — заторопился старичок.

Он подхватил Ивана за локоть и спешно увел из гостиной. Софья также увела Ломакина в дальний угол комнаты показывать свои этюды, писанные ею красками на природе.

Оставшись один на один с тетушкой, Земляникина тотчас придвинулась к Аглае Ивановне и тихо заговорила:

— Каков ваш племянник, однако! И на балы бегает, и ручки дамам целует. А темперамент-то, темперамент! Давеча, как он вбежал, я так и обмерла. Точно шиллеровский разбойник. Я недавно в театре пьесу смотрела, мне очень понравилось.

В то время как миллионерша интересовалась Иваном, Софью до чрезвычайности волновало мнение Ломакина насчет ее этюдов. Художник долго и придирчиво разглядывал рисунки, то отходя, то подходя совсем близко и совершенно при этом не обращая внимания на Сонечку. Та же, напротив, испуганно глядела на Ломакина блестящими от волнения и любви глазами.

— Ну что вы скажете о моих набросках? — не выдержав длительного молчания, спросила Софья.

— Скажу, что они пусты, — безапелляционно объявил Ломакин.

Девушка вспыхнула и с вызовом посмотрела на художника:

— Что вы имеете в виду?

— То, что в сих этюдах нет мысли. Простите, Софья Семеновна, за сравнение, но можно научить рисовать и мартышку. Только в ее рисунках не будет мысли.