Я сейчас как раз над этим же бьюсь. Чтоб в картине была ясная и четкая мысль, была идея. Нет идеи — нет художника, а есть простой бумагомаратель, — горестно заключил Ломакин.
Софья, потупив голову, сказала:
— Так, значит, я — бумагомаратель.
— Вовсе нет, Софья Семеновна, голубушка! — испуганно вскричал художник, оборачиваясь к генеральской дочке и порывисто хватая ее за руку. — Как вы могли так подумать? Вы меня не так поняли. У вас прекрасная техника, вот только мысли пока что нет. А посмотрите, как вам удались вот эти тени у березы.
И художник, почти вплотную приблизив этюд, принялся разбирать его, поминутно нахваливая стоявшую подле и заливавшуюся краскою от удовольствия Сонечку.
В этот момент из кабинета вышел Иван в сопровождении Гаврилова. Выражение лица старичка, глядевшего на Безбородко, было выжидательным. Иван же сильно помрачнел и даже несколько переменился в лице.
— Похоже, что суда вам, ваше превосходительство, не избежать. В любом случае на полюбовную сделку, как того предлагает в письме нотариус Коперник, не соглашайтесь и стойте на своем. Вот вам мой совет.
— А как мое дело вообще обстоит? — заволновался генерал.
Иван поглядел на Гаврилова и честно признался:
— Плохо. Очень плохо. Если, как о том пишет этот самый Коперник, у его клиента имеется право на владение вашим имением, то вы обязаны будете вернуть ему все деньги, полученные за него из казны, а также выплатить проценты за пользование.
— Большие проценты?
— Немалые.
Генерал, понурив голову, уселся за стол. Если бы его дочь не была столь увлечена объяснениями художника, то она бы непременно заметила поразительную перемену, происшедшую с отцом после обстоятельного разговора с бывшим своим секретарем. Однако Сонюшка ничего это не увидала и оставалась в полнейшем неведении относительно семейных дел.
Иван же, вернувшись в гостиную, тотчас откланялся и, позвав Ломакина, поспешил удалиться, дабы побыстрее приготовить себя к предстоящему балу. Генерал же, проводив его, впал в сильное волнение и поспешил обратно к себе в кабинет.
Земляникина, поглядев молодому человеку вслед, с откровенностью необыкновенной обратилась к Аглае Ивановне:
— Я к вам обязательно в гости заходить буду. Мне ваш племянник в душу запал.
Аглая Ивановна перекрестилась про себя и возблагодарила Господа за столь быстрое продвижение «предприятия».
Глава четвертая
Аглая Ивановна проживала в двухэтажном доме на пересечении Крюкова и Екатерининского каналов в аккурат напротив Никольского собора. Окна ее квартиры, занимавшей часть второго этажа, выходили на солнечную сторону, и единственной, по словам Ивановой тетушки, отрадой в ее жизни был маленький садик, преимущественно из гераней и тысячелистника, разбитый на подоконнике.






