ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Петербург второй половины XIX века, время Достоевского. Те же юноши-анархисты и революционеры, те же кабаки и трактиры, то же унижение бедностью и крайней нуждою. И такой же ужасающий произвол чиновно-полицейской машины. Мистика, «бомбисты», нежные души и слабые сердца в борьбе со злом. Приключения, едкое нравоописание поданы в тонкой оправе русской психологической прозы. Вкус автора и качество текста безукоризненны. Сумерки Антон Лаптев Петербург второй половины XIX века, время Достоевского. Те же юноши-анархисты и революционеры, те же кабаки и трактиры, то же унижение бедностью и крайней нуждою. И такой же ужасающий произвол чиновно-полицейской машины. Мистика, «бомбисты», нежные души и слабые сердца в борьбе со злом. Приключения, едкое нравоописание поданы в тонкой оправе русской психологической прозы. Вкус автора и качество текста безукоризненны. Антон Лаптев СУМЕРКИ Глава первая Маленькая станция, затерявшаяся где-то под Санкт-Петербургом, прямо на тракте, одиноко светила желтоватым огоньком мутных, затянутых инеем стекол оконец. Дикие набеги вьюги бесцельно разбивались о домишко станционного смотрителя, более похожего на крепкую избу крестьянина-общинника, нежели на пункт, в коем усталый путник может наскоро перекусить чем бог послал, покуда ямщик не сменит усталых лошадок на свежих. Происходила наша история в одна тысяча восемьсот шестьдесят четвертом году. Внутри станция выглядела, как и должно выглядеть станции. Она была просторна, в одну большую комнату, с небольшой

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

 — Поэт, а в вопросах свободы откровенно хромаешь. Раз уж решил идти к графу, то мой тебе совет, не говори там о свободе. Не стоит оно того.

— Это почему же? — изумленно спросил Иван.

— Да потому что выставишь себя на посмешище, и ничего более. Ведь ты о свободе говоришь как о чем-то отвлеченном, философичном. А свобода — она либо есть, либо ее нет! Это не отвлеченный предмет, а конкретный факт.

— Но ведь граф уже слушал меня, и ничего, — возразил Безбородко.

— Вот именно! Вот именно! — воскликнул, стараясь перекричать вновь поднявшийся ветер, Ломакин. — Граф тебя послушал, повеселился в душе и решил своим знакомым показать. Дескать, смотрите, какой у меня экземпляр имеется! Любуйтесь, тоже о свободе говорить умеет.

— Да что же я не так говорю-то? — накинулся на товарища Иван.

— А то, что у тебя свобода — она некое воздушное, неопределенное что-то. А вот если бы граф взял да и отобрал у тебя невесту, вот тогда как бы ты заговорил о свободе? — неожиданно сделал предположение Ломакин, пытливо глядя на оторопевшего Безбородко. — Тогда бы у тебя слова от сердца пошли, и не об аморфных философичных понятиях ты бы стал с графом толковать, а о конкретной свободе твоей невесты. Так-то, брат!

Иван похлопал глазами от неожиданного предположения. Взгляд его, наивный и простодушный, не мог не успокоить взволнованного собственной речью Ломакина.

— Ну ты в голову не бери, это я так, к слову пришлось, — заметил он.

Иван неожиданно заулыбался и, махнув рукою, поспешил далее.

— А ты заметил, Родион, как на тебя сегодня Софья смотрела? — спросил он у художника.

Тот несколько нахмурился и ничего не ответил.

— Да она с тебя глаз не сводила, Родька! — вскричал молодой человек, лукаво улыбаясь. — Верный признак!

— Ничего не признак, — небрежно и как-то зло отмахнулся Ломакин. — Это не то. Это она на картины смотрела.

— Да говорю же тебе, не на картины Софья смотрела, а на тебя, — продолжал гнуть свое Иван. — Прямо-таки глаз не сводила.

— Оставь эти глупости. Говорю тебе, это не то, что ты думаешь, — резко сказал Ломакин. — А вот мы, кстати, и пришли, — объявил он, переходя канал и подходя к парадному подъезду дома, в коем квартировали Безбородко.

Художник на секунду остановился у дверей и, пытливо глядя на набиравшую силу тучу, сказал, словно бы обращался к небу:

— Да, ты прав. Есть в этом что-то томящее, что-то жуткое, отчего страх в душе накапливается. Не иначе как быть беде.

— Да будет тебе, тоже еще накликаешь, — заторопил товарища Иван, входя в подъезд. — Все, счастливо. Тебе к Фирсанову, а мне переодеться и к графу.

Товарищи попрощались. Безбородко умчался, перемахивая через ступеньки, словно мальчишка, наверх, а Ломакин, постояв некоторое время, сильно подергал ручку колокольчика у двери на бельэтаже.