ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Петербург второй половины XIX века, время Достоевского. Те же юноши-анархисты и революционеры, те же кабаки и трактиры, то же унижение бедностью и крайней нуждою. И такой же ужасающий произвол чиновно-полицейской машины. Мистика, «бомбисты», нежные души и слабые сердца в борьбе со злом. Приключения, едкое нравоописание поданы в тонкой оправе русской психологической прозы. Вкус автора и качество текста безукоризненны. Сумерки Антон Лаптев Петербург второй половины XIX века, время Достоевского. Те же юноши-анархисты и революционеры, те же кабаки и трактиры, то же унижение бедностью и крайней нуждою. И такой же ужасающий произвол чиновно-полицейской машины. Мистика, «бомбисты», нежные души и слабые сердца в борьбе со злом. Приключения, едкое нравоописание поданы в тонкой оправе русской психологической прозы. Вкус автора и качество текста безукоризненны. Антон Лаптев СУМЕРКИ Глава первая Маленькая станция, затерявшаяся где-то под Санкт-Петербургом, прямо на тракте, одиноко светила желтоватым огоньком мутных, затянутых инеем стекол оконец. Дикие набеги вьюги бесцельно разбивались о домишко станционного смотрителя, более похожего на крепкую избу крестьянина-общинника, нежели на пункт, в коем усталый путник может наскоро перекусить чем бог послал, покуда ямщик не сменит усталых лошадок на свежих. Происходила наша история в одна тысяча восемьсот шестьдесят четвертом году. Внутри станция выглядела, как и должно выглядеть станции. Она была просторна, в одну большую комнату, с небольшой

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

В этот момент лакей внес в гостиную большой поднос, на котором Иван, к своему неудовольствию, заметил бутылку шампанского «Моэт», о котором совсем недавно упоминал Ломакин.

«Как в воду глядел», — пронеслось у него в голове.

Издатель был, что называется, мужчиной в летах, с ровными, аккуратнейшим образом подстриженными усами, чрезвычайно холеный и довольный собою. Его благосостояние зиждилось на прочном фундаменте интереса читающей публики к шумным процессам, участником одного из которых оказался совсем недавно сам Содомов. Суд рассматривал дело о растлении издателем двух малолетних дочерей солдатки Смирновой, двенадцати и четырнадцати лет от роду. Однако известный адвокат, нанятый Платоном Николаевичем, ловко подмазал судью, да и доказательств было мало, так что издатель вышел сухим из воды, только славы журналу прибавив.

Содомов кашлянул, прочистил горло и, отпив шампанского, стал рассказывать:

— Как я понимаю, вас, господа, за исключением наших путешественников, ничем особенным не удивишь, так как вы и сами в курсе всего. И Александра Львовна, и наш блистательный флигель-адъютант при дворе чуть не каждый день бывают. Поэтому я не буду утомлять присутствующих перечислением событий, уже известных, да и о светской хронике можно теперь из любой бульварной газетки вычитать. А вот скажу я вам самую что ни на есть последнюю новость, которую еще никто, я в том глубоко уверен, не знает. — Издатель со значением и лукавством оглядел гостей графа, осознавая всю полноту власти над их вниманием. Уж он-то знал, чем лучше привлечь эту высокородную публику, столь падкую до сальностей и грязи, а также до сильных страстей человеческих, впрочем, как и все. — Известно ли вам, что знаменитый убийца Александр Рамазанов бежал с каторги и теперь уже даже не где-нибудь в тайге, а в самом Петербурге!

Княгиня ойкнула от неожиданности, схватившись руками за дряблую грудь, поддерживаемую для виду корсетом. Флигель-адъютант и бровью не повел, хотя и было заметно, как он напрягся телом, услышав страшную новость. Иван, который до поездки в Полтавскую губернию успел узнать о деле и даже читал о процессе над убийцею в газетах, тоже чрезвычайно взволновался. Один лишь Драчевский продолжал со спокойным выражением слушать Содомова, да старуха в углу никак не прореагировала на новость.

— Что ж такого необыкновенного совершил этот злодей, отчего все столь забеспокоились, узнав о его появлении в Петербурге? — спросил граф, обращаясь преимущественно к издателю.

— А то, уважаемый Григорий Александрович, что Рамазанов — уникальнейший зверь в обличье человеческом, — объявил Платон Николаевич. — Настоящий убийца! Без глупых сантиментов и прочей чепухи.