ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Петербург второй половины XIX века, время Достоевского. Те же юноши-анархисты и революционеры, те же кабаки и трактиры, то же унижение бедностью и крайней нуждою. И такой же ужасающий произвол чиновно-полицейской машины. Мистика, «бомбисты», нежные души и слабые сердца в борьбе со злом. Приключения, едкое нравоописание поданы в тонкой оправе русской психологической прозы. Вкус автора и качество текста безукоризненны. Сумерки Антон Лаптев Петербург второй половины XIX века, время Достоевского. Те же юноши-анархисты и революционеры, те же кабаки и трактиры, то же унижение бедностью и крайней нуждою. И такой же ужасающий произвол чиновно-полицейской машины. Мистика, «бомбисты», нежные души и слабые сердца в борьбе со злом. Приключения, едкое нравоописание поданы в тонкой оправе русской психологической прозы. Вкус автора и качество текста безукоризненны. Антон Лаптев СУМЕРКИ Глава первая Маленькая станция, затерявшаяся где-то под Санкт-Петербургом, прямо на тракте, одиноко светила желтоватым огоньком мутных, затянутых инеем стекол оконец. Дикие набеги вьюги бесцельно разбивались о домишко станционного смотрителя, более похожего на крепкую избу крестьянина-общинника, нежели на пункт, в коем усталый путник может наскоро перекусить чем бог послал, покуда ямщик не сменит усталых лошадок на свежих. Происходила наша история в одна тысяча восемьсот шестьдесят четвертом году. Внутри станция выглядела, как и должно выглядеть станции. Она была просторна, в одну большую комнату, с небольшой

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Неожиданно Драчевский нашел выход из создавшегося положения, вызвав лакея и повелев подавать кофе. Напряжение сразу же спало, все разом выдохнули и расслабились.

— Вы, молодой человек, абсолютно правы, сказав, что не всякий человек может сразу же свободу получить, — сказал издатель. — Я давеча читал новый научный труд. Из Англии выписал. Так вот, один очень большой ученый и естествоиспытатель, англичанин Чарлз Дарвин, научно доказал, что чернокожие африканцы, папуасы, австралийские аборигены и представители желтой расы произошли от обезьян.

— От обезьян? — удивленно переспросила Долгорукова.

— Да, Александра Львовна. От обезьян. Не как мы, ведущие род свой от Адама и Евы, а от мартышек, что по деревьям лазают и бананами питаются, — весело заметил Содомов. — Отсюда и отношение к свободе, — добавил он, поглядывая на Ивана, который уже понял, что его возвышенная речь начинает потихоньку превращаться окружающими в нечто шутовское.

Безбородко хотел уже было откланяться, как неожиданно тему подхватил Драчевский.

— А я поддерживаю английского ученого, — громко объявил граф. — Вот только я бы учение его дополнил, добавив в список обезьяньих потомков еще и наших крепостных. Наших мужиков, — намеренно поправился он. — Это же настоящие недолюди! Одним словом, недоразвитые обезьяны. А мы им свободу дали, словно бы уже в просвещенной Европе живем! Я, господа, как вы знаете, долго изволил в Европе жить, везде побывал. И знаете, что я вам скажу? Не стоит Россию Европою делать. Не стоит. В Европу очень хорошо ездить и дышать там воздухом свободы, равенства и братства, — процитировал Драчевский девиз парижских коммунаров. — Но все хорошо до времени. После такой свободы еще лучше вернуться домой, заехать в поместье, собрать мужиков да и выпороть их как следует. Государь решил стать Освободителем? Его право. Вот только никакими казенными откупными не вернешь мне той власти, кою я над своими крепостными имел. Я был для них царем и Богом в одном лице! Я их карал и миловал!

— Селянками, я так полагаю, интересовались, — вставил, похотливо улыбаясь, Содомов.

— Платон Николаевич, — осуждающе покачала головою княгиня, неприятно улыбаясь чему-то.

— Да, пользовал! — гордо заявил Драчевский. — И вообще делал с ними со всеми все, что душе моей было угодно. И тут вдруг у меня такую власть отобрали. Нет, не я один так думаю. Многие. Я вчера разговаривал в клубе, и очень многие члены тоже недовольны изменениями. Думаю, с такими мыслями во многих головах одновременно нашему государю следует ожидать покушения, — неожиданно предположил граф.

Все с испугом посмотрели на хозяина гостиной, сказавшего крамольную фразу. Но тот был слишком взвинчен, чтобы контролировать себя.