ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Петербург второй половины XIX века, время Достоевского. Те же юноши-анархисты и революционеры, те же кабаки и трактиры, то же унижение бедностью и крайней нуждою. И такой же ужасающий произвол чиновно-полицейской машины. Мистика, «бомбисты», нежные души и слабые сердца в борьбе со злом. Приключения, едкое нравоописание поданы в тонкой оправе русской психологической прозы. Вкус автора и качество текста безукоризненны. Сумерки Антон Лаптев Петербург второй половины XIX века, время Достоевского. Те же юноши-анархисты и революционеры, те же кабаки и трактиры, то же унижение бедностью и крайней нуждою. И такой же ужасающий произвол чиновно-полицейской машины. Мистика, «бомбисты», нежные души и слабые сердца в борьбе со злом. Приключения, едкое нравоописание поданы в тонкой оправе русской психологической прозы. Вкус автора и качество текста безукоризненны. Антон Лаптев СУМЕРКИ Глава первая Маленькая станция, затерявшаяся где-то под Санкт-Петербургом, прямо на тракте, одиноко светила желтоватым огоньком мутных, затянутых инеем стекол оконец. Дикие набеги вьюги бесцельно разбивались о домишко станционного смотрителя, более похожего на крепкую избу крестьянина-общинника, нежели на пункт, в коем усталый путник может наскоро перекусить чем бог послал, покуда ямщик не сменит усталых лошадок на свежих. Происходила наша история в одна тысяча восемьсот шестьдесят четвертом году. Внутри станция выглядела, как и должно выглядеть станции. Она была просторна, в одну большую комнату, с небольшой

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

В наследстве том без малого полтора миллиона! И граф Драчевский весьма серьезно нацелен на это наследство, тем более что за границею он сильно поиздержался, да и запросы у него не маленькие. Правда, из другого источника я узнал, что граф этот ваш — зверь в облике человеческом, не имеющий никакого удержу в делах страсти. Оную страсть свою он имеет обыкновение удовлетворять путем насилия и жестокого обращения с женщинами, выбирая для этого молоденьких девиц. Я вам это все потому, сударь, рассказываю, что у меня у самого три дочери такого вот возраста, а потому я, как хороший отец, про графа очень плохое думаю. Но дело не в этом. Граф, оно конечно, имеет сильнейшую страсть к мучениям, однако тут в отношении его к Лизавете Мякишкиной главное — это получение наследства. Для него только сие сейчас самое важное. Ежели ваш товарищ к деньгам тяги не имеет и любит барышню, то я бы посоветовал договориться с Драчевским о переписании в его пользу наследства взамен полнейшей свободы Лизаветы Мякишкиной. Так-то вот. Теперь мы с тобою, Родион Ильич, не только в полном расчете, но еще ты мне должным остался. За совет. Прощай же и помни, непременно обращусь к тебе.

Сказав это, ростовщик коротко кивнул головой, прощаясь с Ломакиным, подозвал дочерей и неторопливо направился к дому. Художник же с Безбородко зашли в небольшой и чистенький трактир, где, заказав пару чаю, принялись говорить. Вернее, говорил, пересказывая только что услышанное от ростовщика, Ломакин. Иван же молчал, изредка дуя на горячий чай и глядя перед собою.

— Ну, что ты обо всем этом думаешь? — пересказав услышанное и упустив только лишь последнее высказывание ростовщика, спросил Ломакин.

Иван тяжело вздохнул, мотнул головою и сказал:

— А чего тут думать. Твой ростовщик правильный совет дал. Надо договариваться с графом. Только он теперь меня и на порог к себе не пустит. Что же делать? Денег-то мне тех и за так не надо, все равно они счастья не принесут.

— Странно ты говоришь, — удивился Ломакин. — Почему это не принесут?

— Да потому что не предначертано мне на роду богатым быть, Родя. Потому и от денег надобно будет отказаться. Все равно не получу, так хоть верну себе Лизоньку. Касательно же того, что это ее деньги, то тут, конечно, она сама должна решать. Или граф с деньгами и мучениями наистрашнейшими, или же честная бедность в любви и тихом счастье.

Ломакин покачал головою:

— Тогда тебе сначала надобно не к графу рваться, а к Лизавете идти. Там с нею выяснять, чего она хочет. Это будет ее решение, ее, так сказать, свобода.

Иван вздрогнул при последнем слове товарища. Он оглядел трактир, освещаемый стоявшими на столах чистыми масляными лампами с только что смененным маслом, которое не коптело в потолок.