Иван на секунду задумался, стоит ли продолжать, но, по всей видимости решив дойти до самого конца, сказал несколько надтреснувшим и с хрипотцой голосом:
— Есть еще купчиха Земляникина. Ты видел ее у генерала Гаврилова. Аделаида Павловна удивительно душевный человек. Она хорошая и чуткая, однако ее понятие свободы совершенно неприемлемо.
— Что же, она тебе жениться на ней предложила, что ли? — с усмешкою спросил Ломакин, памятуя о том, с каким трепетом глядела купчиха-миллионщица на Безбородко.
— Именно так и было, — сильнейшим образом смутившись, признался Иван. — Нет, я не стыжусь такового, тем более что, как я уже говорил ранее, Аделаида Павловна — человек удивительной душевности, но все-таки желает выстроить для меня золоченую клетку. И тетушка с нею заодно вещает о такой же свободе. Вроде бы симпатичные и милые люди, а свободу видят исключительно в богатстве. Дескать, будет у тебя богатство, тогда ты станешь свободным. Я уверен, что и Мякишкин с ними согласился бы, хотя раз моего батюшку от верной смерти спас, впрочем, как и он его. Но довольно об этом. Мне удивительнее всего другое. Как свободу понимает твой знакомый ростовщик.
— Фирсанов, — подсказал сильно заинтересовавшийся мнением Безбородко Ломакин.
— Да, именно он. Ведь Фирсанов видит графа насквозь. Сам он той свободы, кою Драчевский проповедует, не принимает, брезгует. Слишком уж она для него пренеприятна, да и не тех понятий человек, чтобы слабую и беззащитную женщину мучить. А все же у ростовщика своя свобода имеется.
— Это какая же? — спросил художник.
— А такая. Этот самый Фирсанов никому ничего не должен, а все должны ему. И в этом заключается его свобода. Свобода ростовщика! Он, должно быть, долго думал над этим родом занятия, прежде чем его избрать. Я слыхал, Фирсанов еще с отроческих лет копить для последующего оборота начал. Потом та неприятная история, уж не знаю какая, но только он сто тысяч рублей ассигнациями получил, чуть ли не из горящей печи их вытащил, и теперь Фирсанов наслаждается своей ростовщической свободою в полной мере. Все ему кругом должны, даже, как я понял из давешнего его разговора с Коперником, и граф Драчевский, а он — никому ничего. Вот его свобода, — заключил Иван.
Ломакин с величайшим удивлением смотрел на товарища, старательно утиравшего липкий от пота лоб платком, и не мог понять, как это Безбородко удалось так легко догадаться и увидать насквозь сущность Гаврилы Илларионовича. Он даже было подумал, что Иван случайно подслушал их с Фирсановым разговор, особенно последние слова ростовщика, однако тут же отмел сие предположение как недостойное товарища.






