ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Петербург второй половины XIX века, время Достоевского. Те же юноши-анархисты и революционеры, те же кабаки и трактиры, то же унижение бедностью и крайней нуждою. И такой же ужасающий произвол чиновно-полицейской машины. Мистика, «бомбисты», нежные души и слабые сердца в борьбе со злом. Приключения, едкое нравоописание поданы в тонкой оправе русской психологической прозы. Вкус автора и качество текста безукоризненны. Сумерки Антон Лаптев Петербург второй половины XIX века, время Достоевского. Те же юноши-анархисты и революционеры, те же кабаки и трактиры, то же унижение бедностью и крайней нуждою. И такой же ужасающий произвол чиновно-полицейской машины. Мистика, «бомбисты», нежные души и слабые сердца в борьбе со злом. Приключения, едкое нравоописание поданы в тонкой оправе русской психологической прозы. Вкус автора и качество текста безукоризненны. Антон Лаптев СУМЕРКИ Глава первая Маленькая станция, затерявшаяся где-то под Санкт-Петербургом, прямо на тракте, одиноко светила желтоватым огоньком мутных, затянутых инеем стекол оконец. Дикие набеги вьюги бесцельно разбивались о домишко станционного смотрителя, более похожего на крепкую избу крестьянина-общинника, нежели на пункт, в коем усталый путник может наскоро перекусить чем бог послал, покуда ямщик не сменит усталых лошадок на свежих. Происходила наша история в одна тысяча восемьсот шестьдесят четвертом году. Внутри станция выглядела, как и должно выглядеть станции. Она была просторна, в одну большую комнату, с небольшой

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— Ну и что? — изумился до крайности такой ерунде Иван.

Он уже стал было думать, что станционный смотритель, будучи постоянно один, да еще и попивающий, по собственному признанию, водку, немного не в себе. На это же указывала и карта с изображенною на ней погребенной Атлантидой. Сие недоверие столь явственно отразилось на открытом и простодушном лице его, что Колобродов покачал головой:

— Эх, сударь. Да ведь это же вампир!

— Кто-о-о?

— Вурдалак. Упырь. Называйте как хотите, сударь вы мой, а очень уж наш граф смахивает на вампира. Зубы и кожа у него белоснежные, а волосы и борода черные до синевы. К тому же чеснока не переносит. Верный признак!

— Ну уж это вы загнули, — нерешительно заявил Безбородко, качая головой.

— Нет, может, я неправильно выразился, — торопливо заговорил Колобродов, боясь, как бы Безбородко не ушел, не дослушав. — Не вампир в прямом смысле этого слова. Но жизнь сосет, точно вам говорю, сударь, сосет. Вы человек еще молодой, неопытный. Не понимаете, о чем я говорю. А ведь такое вполне возможно. Есть такие люди, которые за чужими душами охотятся, других жизни ради продления собственной лишают. Так-то вот, сударь мой.

Иван постоял некоторое время, ошеломленно поглядывая то на станционного смотрителя, то на входную дверь, за которой его ожидал Драчевский и, наконец, решительно заявил:

— Все-таки я поеду. Нет, правда, мне очень в Петербург надобно. У меня там дело.

Безбородко сердечно попрощался с Колобродовым и уже почти вышел из станции, как смотритель-мистик догнал его и сунул в руку маленький серебряный крест.

— Держите, сударь, держите у самого вашего сердца. Это вам поможет, — торопливо сказал он.

Колобродов, несмотря на мороз, долго стоял, глядя, как карета, поставленная с колес на полозья, выезжает на тракт и черною точкой убегает вдаль. Он еще раз покачал головой и вернулся в жарко натопленную комнату к самовару и уединению.

— А все же граф вампир, — угрюмо объявил он своему отражению в начищенном медном боку самовара, наливая себе чаю в чашку, а затем переливая его в блюдце, как привыкли делать на Руси крестьяне да купцы. — Самый настоящий вампир. Оно конечно, кровушку он, может быть, и не сосет, но жизненные соки из человека высасывает. Я это чувствую.

Глава вторая

Карета, поставленная на полозья, быстро катила по тракту через заснеженные степи, освещаемая большим бледным месяцем. Лошадки бежали ровно, а потому внутри кареты было весьма покойно. Граф Драчевский расположился на мягком сиденье головой в сторону пути, посадив напротив себя лакея Ваську, который, по обыкновению дворовых, едва лишь остался без дела, как тут же заснул, и молодого человека, подобранного им на станции.